Наташа Кампуш. 3096 дней: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Свою мать я узнала сразу, как только она вошла в полицейскую инспекцию в Вене. 3096 дней прошли с того утра, когда я, не попрощавшись, покинула квартиру на Реннбанвеге. Восемь с половиной лет — годы, в которые мое сердце разрывалось из-за того, что я не могу попросить у нее прощения. Вся юность без семьи. Восемь раз Рождество, все дни рождения, начиная с одиннадцатого и заканчивая восемнадцатым, бесчисленные вечера, в которые я мечтала об одном-единственном слове, одном прикосновении ее рук. И сейчас она стояла передо мной, почти не изменившаяся, как сон, внезапно претворившийся в реальность. Она громко всхлипывала, смеялась и плакала одновременно, пока бежала через комнату и обнимала меня. «Мое дитя! Мое дитя, ты снова здесь! Я всегда знала, что ты вернешься!» Я глубоко втянула воздух. «Ты снова здесь, — шептала моя мать, — Наташа, ты снова здесь». Обнявшись, мы долго не могли оторваться друг от друга. Физический контакт был так непривычен для меня, что от такой близости у меня закружилась голова.

Обе моих сестры вошли в участок сразу за ней и тоже разразились слезами, когда мы бросились друг к другу в объятия. Чуть позже появился и мой отец. Он бросился ко мне, недоверчиво оглядел меня и сразу начал искать шрам, оставшийся у меня с детства. После этого он обнял меня, приподнял с пола и всхлипывал: «Наташа! Это действительно ты!» Большой, сильный Людвиг Кох плакал как дитя, а я вместе с ним.

«Я тебя люблю», — шептала я, как будто он мог снова исчезнуть, как в детстве, когда после выходных высаживал меня перед домом.

Просто поразительно, какие бессмысленные вопросы задают по прошествии такого времени. «Кошки еще живы? Ты все еще вместе с твоим другом? Как молодо ты выглядишь! Какая ты взрослая!» Как будто мы должны снова на ощупь узнавать друг друга. Как будто беседуешь с чужим человеком, с которым — из вежливости или от отсутствия других тем для разговора — не хочешь сближаться. Для меня самой это была чудовищно тяжелая ситуация. Последние восемь лет я выстояла только благодаря тому, что научилась уходить в себя. Я не могла слишком быстро «повернуть переключатель» и при всей физической близости ощущала невидимую стену между мной и моей семьей. Как из-под стеклянного колпака я наблюдала, как они плачут и смеются, в то время как мои слезы давно иссякли. Я слишком долго жила в кошмаре, моя психологическая тюрьма еще была во мне и стояла между мной и моей семьей. В моем восприятии все выглядели точно так же, как и восемь лет назад, в то время, как я из маленькой школьницы превратилась в молодую женщину. Я видела нас заключенными в разных временных пузырях, которые на мгновение столкнулись и стремительно разлетелись врозь. Я не знала, как они провели последние годы, что происходило в их мире. Но я знала, что не существует таких слов, чтобы описать все то, что мне пришлось пережить, и я не могла высказать свои чувства, переполнявшие душу. Я закрыла их на столько замков, что не могла так просто взломать дверь моего собственного эмоционального застенка.

Мир, в который я вернулась, больше не тот мир, который я покинула. И я тоже больше не та, что раньше. Уже никогда не будет так, как было — никогда. Это стало мне ясно немногим позже, когда я задала матери вопрос: «Как дела у бабушки?» Мать опустила глаза: «Два года назад она умерла. Мне очень жаль». Я сразу проглотила и спрятала печальную новость под толстой броней, которая наросла во время моего плена. Моя бабушка. Лоскутки воспоминаний кружились в моей голове. Запах «Францбрандвайн» и рождественских свечей. Ее фартук, чувство близости, и осознание того, что мысли о ней спасали меня в те многие ночи в застенке.

После того как мои родители выполнили «задание», подтвердив мою личность, их выпроводили. Моим же заданием сейчас было оставаться в распоряжении аппарата. До сих пор меня ни на секунду не оставляли в покое.

Полиция организовала психолога, которая должна была поддерживать меня в ближайшие дни. Меня неоднократно спрашивали, каким образом можно заставить Похитителя сдаться. На этот вопрос я ответить не могла, но была уверена в одном — он покончит с собой, хотя не имела понятия, когда и где. Я мимолетом услышала, что дом в Штрасхофе был обследован на взрывчатые вещества. Ближе к вечеру полиция обнаружила мой застенок. Пока я сидела в канцелярии, специалисты в белых костюмах перевернули вверх дном помещение, которое на протяжении восьми лет было моей тюрьмой и моим убежищем. Всего несколько часов назад я там проснулась.

Вечером меня машиной доставили в какой-то отель в Бургенланде. После того, как миссия Венской полиции по моим поискам была провалена, мое дело переняла специальная комиссия из Бургенланда. Теперь я перешла под их попечение. Когда мы прибыли в отель, уже давно наступила ночь. В сопровождении полицейского психолога чиновники провели меня в двуспальный номер с ванной комнатой. Весь этаж был освобожден и охранялся вооруженными полицейскими. В целях предотвращения мести Похитителя, который до сих пор где-то скрывался.

Первую ночь на свободе я провела под беспрерывную болтовню психолога, чьи слова сплошным потоком плескались над моей головой. И опять я была отрезана от внешнего мира — для моей защиты, как заверяла полиция. Наверное, они поступали правильно, но я чуть не сошла с ума в этой комнате. Я чувствовала себя запертой, и мечтала только об одном: услышать радио. Узнать, что произошло с Вольфгангом Приклопилом. «Поверьте, это для вас вредно», — постоянно зудела психолог. Внутри меня все переворачивалось, но я подчинялась ее указаниям. Поздней ночью я приняла ванну. Я погрузилась в воду и попыталась расслабиться. Можно было сосчитать по пальцам, сколько раз за последние годы заточения я купалась. Сегодня я сама могла напустить воду и налить столько ароматной пенки, сколько моей душе угодно. Но насладиться этим не получалось. Там, где-то в темноте за этими стенами, мужчина, бывший восемь с половиной лет единственным человеком в моей жизни, метался в поисках найти способ уйти из жизни.

Новость я узнала на следующий день в полицейской машине, везущей меня обратно в Вену. «Есть известия о похитителе?» — это был мой первый вопрос, как только я села в машину. «Да», — осторожно произнес полицейский. «Преступника больше нет в живых. Он покончил с собой в 20.59, бросившись под поезд на Северном железнодорожном пути в Вене».

Я подняла голову и выглянула из окна. Мимо автобана проносились спокойные равнинные пейзажи Бургенланда. Над полем взметнулась птичья стая. Солнце низко стояло над горизонтом, омывая предосенние луга теплым светом. Я глубоко вдохнула воздух и протянула руки навстречу солнцу. Все мое тело — до кончиков пальцев, окатила волна тепла и безопасности. Моя голова стала легкой. Все закончилось. Я — свободна.

Эпилог

Первые дни моей новой жизни на свободе я провела в общественной больнице Вены в отделении детской и юношеской психиатрии. Это было медленное, осторожное вступление в нормальную жизнь, а также первое представление о том, что меня ожидает впереди. Обо мне заботились наилучшим образом, но я находилась в закрытом отделении, которое не могла покинуть. Отрезанная от внешнего мира, в котором я только что нашла спасение, в комнате отдыха я общалась только с больными анорексией девушками и детьми, склонными к самовредительству. Снаружи, за прочными стенами больницы, бушевал ураган общественного интереса. Фотографы забирались на деревья, чтобы первыми поймать меня в объективы своих фотоаппаратов. Репортеры, переодеваясь в одежду медперсонала, пытались проскользнуть в больницу. Моих родителей завалили просьбами об интервью. Как утверждают исследователи СМИ, мой случай стал первым, когда обычно сдержанные австрийские и немецкие журналисты снесли все барьеры. Газеты вышли с фотографиями моего застенка. Бетонная дверь стояла широко открытой. Мое немногочисленное, но дорогое мне имущество — дневники и несколько предметов одежды — бездушно раскидано по комнате мужчинами в белых защитных комбинезонах. На моем письменном столе и кровати красуются желтые таблички с номерами. Я вынуждена была наблюдать, как моя крошечная, так долго скрываемая от чужих глаз личная жизнь выкладывается на титульных страницах. Все то, что мне самой удавалось скрывать от Похитителя, было вытащено на свет божий, где царили собственные представления об истине.

Через две недели после побега я решила положить конец всем спекуляциям и лично изложить свою собственную историю. Я дала три интервью: австрийскому телевидению, самой крупной ежедневной газете страны «Kronenzeitung» и журналу «News».

Перед этим шагом навстречу общественности я со всех сторон получала советы поменять имя и «залечь на дно» и предупреждения, что иначе у меня не останется шанса на нормальную жизнь. Но что это за жизнь, в которой я не могу показать свое лицо, не имею права больше видеться со своей семьей и вынуждена отречься от собственного имени? Что это за жизнь — именно для такой, как я, которая все годы заточения боролась за то, чтобы не потерять себя? Несмотря на насилие, изоляцию, мрак и другие испытания, я осталась Наташей Кампуш. Особенно теперь, после освобождения, я ни за что не отдам это самое важное достояние — мою тождественность. Я вышла под своим полным именем и с открытым лицом перед камерами и осветила некоторые подробности своего заточения. Но вопреки моей открытости мультимедийцы не ослабили хватку, один заголовок сменялся другим, все более абсурдные домыслы доминировали в содержании статей. Видимо, жестокая правда сама по себе не достаточно жестока и нуждается в дополнительном приукрашивании сверх всякой допустимой меры, тем самым лишая меня полномочий толкования пережитого. Дом, в котором я принудительно провела несколько лет, был окружен зеваками — каждому хотелось испытать на себе священный трепет от соприкосновения с жестокостью. Одна мысль, что этот дом может перейти в руки какого-то извращенного поклонника преступника и стать местом паломничества для тех, кто видит здесь осуществление всех своих самых темных фантазий, приводила меня в абсолютный ужас. Поэтому я позаботилась о том, чтобы он не был продан, а предложен мне в качестве «компенсации ущерба». Тем самым я отвоевала часть своей истории и взяла ее под контроль.

В первое время волна сочувствия достигла гигантских размеров. Я получала тысячи писем от абсолютно незнакомых людей, которые вместе со мной радовались моему освобождению. Через пару недель я переехала в общежитие медсестер при больнице, а спустя несколько месяцев — в собственную квартиру. Меня спрашивали, почему я не живу снова с матерью. Но сам вопрос казался мне таким абсурдным, что в голову не приходило никакого ответа. В конечном итоге, это же был мой план — с 18 лет стать самостоятельной, благодаря которому, я и продержалась все эти годы. Теперь я хотела претворить его в жизнь, встать на собственные ноги и наконец-то стать хозяйкой собственной судьбы. Мне казалось, что для меня открыт весь мир: я свободна и могу делать все, что угодно. Все. В солнечный денек купить себе мороженого, пойти потанцевать, продолжить учебу в школе. Удивляясь всему, я совершала прогулки по этому большому, пестрому, громкому миру, пугающему и вводящему в состояние эйфории, с жадностью втягивая в себя каждую малейшую деталь. Было много всего, чего после долгой изоляции я еще не понимала. Вначале нужно было изучить, как этот мир функционирует, как общается между собой молодежь, какие коды и жесты они используют и что хотят выразить своей одеждой. Я наслаждалась свободой и училась, училась, училась. Я потеряла всю свою юность, и теперь мне нужно было столько всего нагнать!

Только со временем я заметила, что угодила в другую тюрьму. Стены, вставшие на смену моей темницы, день за днем становились все более зримыми. Более тонкие, они были выложены из кирпичей чрезмерного общественного интереса, обсуждающего каждый мой шаг и делающего для меня невозможным то, что позволено другим людям — проехать на метро или спокойно пройтись по магазинам. В первые месяцы после моего освобождения организацией моей жизни занимался штаб консультантов, почти не оставляя для меня личного пространства и возможности поразмышлять, как я, собственно, намереваюсь жить дальше. Я надеялась, что шагом доверия к общественности я сумею отвоевать свою историю. Только со временем я осознала, что эта попытка не имела шанса на успех. Этому миру, так желавшему меня заполучить, я была не нужна. Знаменитой персоной меня сделало жестокое преступление. Похитителя больше нет — нет и дела «Приклопил». Я осталась — есть дело «Наташа Кампуш».

Участие, проявляемое по отношению к жертве, обманчиво. Жертву любят только в том случае, когда можно испытывать свое превосходство над ней. Уже с первым потоком корреспонденции до меня дошли несколько дюжин писем, вызвавшие во мне тошнотворные чувства. Среди них было много от сталкеров,[48] признаний в любви, предложений руки и сердца, а также анонимных писулек от извращенцев. Но даже некоторые предложения помощи иногда открывали истинные побуждения пишущих. Такова человеческая природа — человек чувствует себя лучше, оказывая помощь более слабому, жертве. И это срабатывает до тех пор, пока роли четко распределены. Благодарность по отношению к дающему — прекрасное чувство; но в случае, если ею начинают злоупотреблять, пытаясь ограничить личностное развитие другого, все это приобретает неприятный привкус. «Вы можете у меня жить и помогать мне по хозяйству, за это получите оплату, жилье и питание. Правда, я женат, но мы найдем альтернативу», — пишет один мужчина. «Вы можете у меня работать, при этом учиться готовить и убирать», — а это женщина, которой такое «вознаграждение» кажется абсолютно адекватным. За прошедшие годы я достаточно наупражнялась в уборках. Не поймите меня превратно. Меня глубоко трогает каждое искреннее проявление участия и каждый истинный интерес к моей личности. Но очень тяжело, когда мою личность опускают до уровня нуждающейся в помощи, сломленной девочки. Это та роль, с которой я не смирилась, и не хочу соглашаться на нее и в будущем.

Сопротивление психологическому мусору и темным фантазиям Вольфганга Приклопила не позволило мне сломиться. Теперь я на свободе, но меня хотят видеть именно такой — сломленной, не способной самостоятельно подняться на ноги и нуждающейся в постоянной поддержке. Но как только я отказалась носить на себе эту Каинову печать всю оставшуюся жизнь, отношение ко мне резко изменилось.

У милосердных людей, еще недавно присылавших мне старую одежду или предлагавших работу уборщицей в их квартирах, мое желание жить по собственным правилам вызвало осуждение. Сразу же пошла молва, что я неблагодарная и хочу извлечь наибольшую выгоду из своей ситуации. Многие посчитали странным, как это я смогла купить себе квартиру, сказки о громадных гонорарах за интервью переходили из уст в уста. Постепенно сочувствие обернулось недоброжелательством и завистью, иногда даже переходящими в открытую ненависть.

Особенно мне не могли простить, что я отказалась осудить Похитителя, как того от меня ожидала общественность. От меня не хотели слышать, что нет абсолютного зла и существует не только белое и черное. Разумеется, Похититель украл мою юность, заточил меня в застенке и подвергал издевательствам, но ведь в самые важные годы жизни — между одиннадцатью и девятнадцатью годами — он был единственным близким мне человеком. Вырвавшись на свободу, я не только избавилась от мучителя, но также и потеряла человека, в силу обстоятельств ставшего мне родным. Но и проявление скорби, непостижимой для других, было мне также непозволительно. Как только я начинала рисовать более неоднозначный портрет Похитителя, люди закатывали глаза и опускали взгляд. Их всегда неприятно задевает, если их категории добра и зла подвергаются сомнению, вступая в конфронтацию с аргументом, что персонифицированное зло тоже может иметь человеческое лицо. Темные стороны Похитителя не свалились с неба, никто не рождается на белый свет монстром. Теми, кто мы есть, мы становимся из-за связи с миром и другими людьми. Поэтому мы все, в конечном счете, несем ответственность за то, что происходит в наших семьях, в нашем окружении. Признаться в этом самим себе непросто. Но несравненно труднее, когда кто-то держит перед тобой зеркало, в котором отражается чужое лицо. Своими высказываниями я попала в больную точку, а попытками за фасадом мучителя и чистоплюя разглядеть человека, посеяла непонимание. После своего освобождения я даже встретилась с Хольцапфелем — другом Вольфганга Приклопила, чтобы поговорить с ним о Похитителе. Я хотела уяснить, что сделало его таким человеком, который смог так поступить со мной. Но вскоре я оставила эти попытки. Подобная форма анализа происшедшего не допускалась и велеречиво облекалась в форму Стокгольмского синдрома.

Со временем отношение властей ко мне тоже все больше менялось. У меня даже создалось впечатление, что они в определенной мере недовольны фактом моего самостоятельного освобождения. Ведь в данном случае они были не спасителями, а теми, кто все эти годы терпел неудачу. Нарастающее раздражение, вызванное этим у ответственных лиц, плавало в 2008 году на поверхности. Хервиг Хайдингер, бывший директор федерального управления уголовной полиции, вскрыл факты, что политики и полиция после моего побега старательно затушевывали следственные ошибки. Он опубликовал свидетельские показания того самого кинолога, который уже через шесть недель после моего похищения указал на Вольфганга Приклопила как преступника, и которые полиция не удосужилась проверить, хотя в поисках меня хваталась за любую соломинку.

В особых комиссиях, позже взявших на себя дальнейшую работу по моему делу, вообще не знали об этих важных показаниях. Акты были «утеряны». Первым, кто на них наткнулся, был Хервиг Хайдингер, который после моего освобождения перерыл множество документов. Он сразу же обратил внимание министра внутренних дел на это упущение. Но в преддверии осенних выборов 2006 года ей не хотелось возбуждать полицейский скандал, и она отдала распоряжение приостановить дальнейшее расследование. Только в 2008 году, после своей отставки, Хайдингер вскрыл этот факт и предал гласности следующее электронное письмо члена парламента Петера Пильца, составленное 26 сентября 2006, через месяц после моего побега:

Но и после выборов никто не осмелился вернуться к делу, большинство информации было затушевано.

Когда Хайдингер в 2008 году вышел с этим в общественность, его высказывания чуть не вызвали государственный кризис. Снова была сформирована очередная следственная комиссия. Как ни странно, она направила все свои усилия не на то, чтобы исследовать допущенную халатность, а на то, чтобы подвергнуть сомнению мои высказывания. Снова разыскивали соучастников преступления, а мне предъявляли обвинения в замалчивании — мне, находящейся все время с одним человеком и не имеющей ни малейшего понятия о том, что происходит вокруг. Уже в то время, как я начала работу над своей книгой, я часами подвергалась допросам. Теперь ко мне больше относились не как к жертве, а напротив, обвиняли в том, что я скрываю важные детали, и спекулировали перед общественностью, будто меня шантажируют соучастники похитителя. Видимо, властям проще представить это преступление как огромный заговор, чем признаться, что за все это время им не удалось поймать безобидного на вид преступника-одиночку. Новое следствие также не дало результатов и было прекращено. В 2010 году мое дело было окончательно закрыто. Заключение властей: соучастников не было. Вольфганг Приклопил действовал в одиночку. Такое завершение принесло мне облегчение.

Теперь, через 4 года после моего освобождения, я могу вздохнуть свободно и посвятить себя работе над самой тяжелой заключительной главой — самостоятельно достигнуть соглашение с прошлым и смело двинуться навстречу будущему. Я снова начала замечать, что не так уж много людей, в основном анонимы, проявляют агрессию по отношению ко мне. Большинство же из тех, кого я встречаю, поддерживает меня на моем пути. Медленно и осторожно я делаю один шаг за другим и снова учусь доверять.

За эти четыре года я заново познакомилась со своей семьей и восстановила нежные отношения с матерью. Я завершила среднее образование и теперь занимаюсь изучением языков. Заточение останется внутри меня до конца моей жизни, но постепенно во мне растет уверенность, что оно больше не властвует над ней. Оно — часть меня, но оно — не все. Ведь в жизни еще столько удивительного, что мне хотелось бы пережить.

С помощью этой книги я попыталась завершить самую длинную и самую темную главу моей жизни. Я испытываю глубочайшее облегчение, что мне удалось найти слова для описания всего отвратительного и противоречивого. Когда я вижу их, воплощенными на бумаге, это помогает мне с уверенностью смотреть вперед. Потому что все, что я испытала, также придает мне силы: я пережила заточение в застенке, смогла вырваться из него и выстоять. Я знаю, что и на свободе смогу правильно распорядиться своей жизнью. И эта свобода начинается только сейчас, четыре года спустя после 23 августа 2006 года. Только сейчас, этими строчками, я могу подвести черту и действительно сказать: я свободна!

[48] От англ. Stalker — охотники за знаменитостями, преследующие своих жертв в виде любовных признаний, слежки, постоянных домогательств.