Наташа Кампуш. 3096 дней: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Когда я закончила, Приклопил взял пленку и заверил меня, что позвонит матери и проиграет ее. Ничего в мире я больше так не хотела, как верить ему. Для меня было огромным облегчением, что моей матери больше не придется так безумно обо мне беспокоиться.

Эту пленку она никогда не прослушала.

Для Похитителя обещание проиграть ее моей матери было только важным шахматным ходом, чтобы сохранить свое господство надо мной и продолжить манипулировать мной, потому что вскоре он поменял стратегию и больше не говорил о заказчиках, а только о похищении ради выкупа.

Он снова и снова повторял, что вступил в контакт с моими родителями, но мой выход на свободу их, видимо, не особо интересует. «Твои родители тебя совсем не любят». «Они не хотят, чтобы ты возвращалась». «Они рады, что наконец избавились от тебя». Эти слова причиняли мне боль, как кислота, вылитая на открытую рану ребенка, который и раньше чувствовал себя нелюбимым. Все же я ни разу не поверила его словам, что родители отказываются меня освободить. Я знала, что у них не очень много денег, но была убеждена в том, что они сделают все, чтобы их как-нибудь раздобыть. «Я знаю, что родители меня любят, они всегда говорили мне об этом», — мужественно оспаривала я коварные утверждения Похитителя, которому «было очень жаль, что он до сих пор не получил ответа».

Но сомнения, посеянные в моей душе еще до заточения, дали ростки.

Он постоянно подрывал мою веру в семью, а вместе с этим и важный фундамент моей и без того уже пошатнувшейся уверенности в себе. Моя вера в то, что семья стоит за моей спиной и делает все возможное для моего освобождения, медленно испарялась. Проходил день за днем, но никто не приходил, чтобы выпустить меня на волю.

Почему именно я стала жертвой этого похищения? Почему он выбрал и заточил именно меня? Эти вопросы мучили меня еще тогда, и продолжают занимать мои мысли до сих пор. Причина этого преступления была настолько непостижима, что я отчаянно искала ответ, надеясь, что похищение имело какой-то смысл, ясную логику, которые, возможно, до сих пор были скрыты от меня. Это должно быть чем-то большим, чем просто случайное нападение на меня. Мне даже сейчас больно от мысли, что я была лишена юности из-за случайного настроения или психического расстройства одного-единственного мужчины.

От самого же преступника я не получила ответа на этот вопрос, хотя без конца капала ему на мозги. Как-то раз он ответил: «Я увидел тебя на одной школьной фотографии и выбрал». Но и эти свои слова он сразу же взял назад. Позже он скажет: «Ты выскочила на меня, как бродячая кошка. А кошку можно взять к себе». Или: «Я тебя спас. Ты должна быть мне благодарна». Но в конце моего заточения он был самым откровенным: «Я всегда мечтал о рабыне». Но до этих слов должны были пройти годы.

Я так никогда и не узнала, почему он похитил именно меня. Потому что было проще выбрать меня жертвой? Приклопил вырос в том же районе Вены, что и я. В то время, когда отец во время своих рабочих туров таскал меня с собой по забегаловкам, Похититель был молодым человеком чуть за двадцать и вращался в той же среде, что и мы. В начальной школе я постоянно поражалась, сколько людей меня радостно приветствуют, помня по походам с моим отцом, который охотно демонстрировал меня в моих нарядных выглаженных платьицах. Может быть, он был одним из тех мужчин, которым я тогда запомнилась?

Вполне возможно, что могли быть и другие люди, обратившие на меня внимание. Правдой могла оказаться и история с порно-мафией. Тогда и в Австрии, и в Германии было полно таких группировок, которые не гнушались похищать детей для своих жестоких опытов. И обнаружение потайного помещения в доме Марка Дютру[12] в Бельгии, который постоянно похищал и насиловал девочек, как раз произошло два года назад. Как бы то ни было, я до сих пор не знаю, действовал ли Приклопил в одиночку или же совершил это преступление по заказу подельников, как он утверждал вначале. И сейчас я пытаюсь избавиться от этих мыслей: невыносимо думать, что настоящие виновники все еще гуляют на свободе. Но во время моего плена, несмотря на утверждения Приклопила, ничего не говорило о присутствии соучастников.

Я тогда составила для себя четкое представление, как должна выглядеть жертва похитителя: это была светловолосая маленькая девочка, тоненькая, почти прозрачная, которая, как ангел, невинно и беспомощно, скользила по жизни. Я представляла ее существом с шелковистыми волосами, к которым непременно хотелось прикоснуться. Чья красота так оглушала мужчин с больной психикой, что толкала их на преступление — только бы завладеть ею. Я же в отличие от нее не была блондинкой и чувствовала себя толстой и неуклюжей. А в утро моего похищения особенно. Я никак не подходила под свое собственное представление о внешности похищаемой девочки.

Сейчас я понимаю, насколько далека была от истины. Наоборот, чаще всего это незаметные дети с заниженной самооценкой, которых выискивают преступники для своих жестоких экспериментов. Когда речь идет о похищениях или сексуальном насилии, красота вовсе не является основным критерием. Различные исследования показывают, что большему риску стать жертвой преступления подвержены физически или психически неполноценные дети или дети из неблагополучных семей, где нет особенно близких привязанностей. Первыми в «списках» как раз стоят подобные мне, какой я была тем утром 2 марта — запуганной, излучающей страх, со следами недавних слез. Я неуверенно преодолевала дорогу в школу нерешительными и мелкими шагами. Может быть, он это заметил. Может, увидел, какой потерянной я себя чувствую, и спонтанно решил сделать меня своей жертвой.

Не найдя для себя объяснения, почему именно я стала жертвой, сидя в своем подвале, я начала искать вину в себе. Сцена ссоры с матерью накануне вечером крутилась передо мной бесконечной кинолентой. Меня приводила в ужас мысль, что похищение стало наказанием за то, что я была плохой дочерью. За то, что я ушла без единого слова примирения. В моей голове все смешалось. Я выискивала в своем прошлом каждую ошибку, допущенную мною когда-либо. Каждое несправедливое слово. Каждую ситуацию, когда я была невежливой, непослушной или строптивой. Теперь я знаю, что это очень распространенный механизм — когда жертва берет на себя вину за преступление, совершенное против нее. Но тогда это был вихрь, уносящий меня с собой, против которого я не могла устоять.

Мучительный свет, не дававший мне заснуть в первые ночи, уступил место абсолютной темноте. Когда Похититель вечером выкручивал лампочку и закрывал за собой дверь, я чувствовала себя отрезанной от всего мира: ослепшая, оглохшая от постоянного треска вентилятора, не способная ориентироваться в пространстве, а иногда даже ощущать саму себя. На языке психологов это называется «Sensory Deprivation»[13] — сенсорная депривация. Отсечение всех органов чувств. Но тогда я понимала, что от этого одиночества в кромешной тьме рискую потерять рассудок.

С тех пор, как Похититель стал оставлять меня одну с вечера до завтрака следующего дня, я находилась в состоянии некого парения в беспросветной невесомости и могла только лежать, уставившись в темноту. Временами я начинала кричать или барабанить в стены в отчаянной надежде, что меня все-таки кто-нибудь может услышать. Хотя я была предоставлена самой себе и оставалась наедине со своим страхом и одиночеством, я все же пыталась внушить себе мужество и отогнать панику с помощью «рациональных» средств. Это были слова, спасающие меня в то время. Как некоторые часами орудуют спицами, вывязывая ажурную кружевную салфетку, так я мысленно сплетала воедино слова и писала самой себе длинные письма или рассказы, которые уже никто и никогда не запечатлеет на бумаге.

В основу сюжетов моих историй легли мечты о будущем. Во всех мельчайших подробностях я представляла себе, какой будет жизнь после моего освобождения. Я стану лучше учиться по всем предметам в школе и преодолею свою неуверенность. Также я решила, что займусь спортом и похудею, чтобы принимать участие в играх вместе с другими детьми. Я мечтала, как, оказавшись на свободе, перейду в другую школу — ведь я уже ходила в четвертый класс начальной школы[14] — и как меня примут другие дети. Вызову ли я у них интерес только как жертва похищения? Примут ли они меня как равную себе? Но самыми яркими красками я рисовала встречу с родителями. Как они заключат меня в свои объятия, и как отец поднимет меня вверх и начнет кружить в воздухе. Как я вернусь в прекрасный мир раннего детства, а время ссор и унижений будет навсегда забыто.

Но иногда этих фантазий было недостаточно. Тогда я брала на себя роль моей отсутствующей матери, разделяя себя мысленно на две части и пытаясь от ее лица оказать себе поддержку: «Представь, что ты в отпуске. Хоть ты и далеко от дома, но ведь оттуда тоже непросто позвонить. Там нет телефона, но отдых не прерывают только из-за одной неважно проведенной ночи. Когда все закончится, ты снова вернешься домой и пойдешь в школу».

Мысленно произнося эти монологи, я отчетливо видела перед собой мать. Я слышала, как она говорит твердым голосом: «Возьми себя в руки, сейчас нет смысла психовать. Ты должна выстоять, и тогда все снова будет хорошо». Да. Если я буду сильной, все снова будет хорошо.

Если же и это не действовало, я пыталась вызвать в памяти состояние защищенности. В этом мне помогала бутылочка «Францбрандвайн», которую я вымолила у Похитителя. Бабушка всегда пользовалась им для втираний. Резкий свежий запах моментально переносил меня в дом в Зюссенбрунне, возвращая забытое теплое чувство безопасности. Когда мозг в одиночку не справлялся, то подключался нос — не потерять связь с самой собой и рассудок.

Со временем я попыталась привыкнуть к Похитителю. Я интуитивно подстраивалась под него, как подстраиваются под диковинные традиции людей в чужой стране. Сегодня я думаю: мне наверняка помогло то, что я была еще ребенком. Будь я взрослым человеком, вряд ли смогла бы выдержать тот гнет чужой воли и психических пыток, которым я подвергалась в подвале. Но с самого малого возраста дети так устроены, что воспринимают всех взрослых из ближайшего окружения как непререкаемый авторитет, на который стоит ориентироваться и кто устанавливает нормы, что правильно, а что нет. Детям указывают, что надеть и когда идти в постель. Они едят то, что подается на стол, а сопротивление пресекается. Родители постоянно запрещают им то, что они хотели бы получить. Даже если взрослые забирают у ребенка шоколадку или пару евро, полученных от родственников на день рождения, то ребёнок должен принять это вмешательство как должное и осознавать, что родители поступают правильно. Иначе он может потерпеть неудачу в связи с несоответствием между его собственными желаниями и отказом тех, кого он любит.

Я привыкла следовать указаниям взрослых, даже если мне это было не по нутру. Была бы моя воля, я ни за что не ходила бы после школы в продленку. Особенно в ту, где предписываются даже самые основополагающие физиологические функции — когда можно есть, спать или справить нужду. Также я не ходила бы каждый день после продленки в магазин матери, где заедала скуку мороженым и маринованными огурцами.

Ограничение свободы ребенка, пусть даже на короткое время, не являлось для меня чем-то немыслимым. Хотя мне самой этого испытать не пришлось. Запирать непослушных детей в темный подвал было в то время расхожим способом воспитания во многих семьях. Можно было часто услышать, как бабульки в трамвае ворчали на матерей орущих младенцев: «Вот будь это мой ребенок, я бы заперла его в чулане!»

Дети могут приспособиться к самым неблагоприятным условиям и принимать побои родителей за выражение любви, а в затхлой развалюхе видеть домашний очаг. Моим домашним очагом стал подвал, а единственным близким человеком — Похититель. Вся моя жизнь лопнула по швам, а он оказался этим единственным в том кошмаре, в который она превратилась. Я была зависима от него так, как могут быть зависимы только грудные младенцы от своих матерей: любой знак расположения, любой кусочек еды, свет, воздух — все мое психическое и физическое состояние зависело от одного этого человека, запершего меня в подвальном застенке. А своими утверждениями, что мои родители не отвечают на требования о выкупе, он поработил меня также и эмоционально.

Если я хотела выжить в этом новом мире, то должна была встать на сторону преступника, что кажется непостижимым человеку, никогда не попадавшему в такую экстремальную ситуацию. Но я до сих пор горжусь тем, что сумела сделать шаг навстречу человеку, отнявшему у меня все. Так как этот шаг спас мне жизнь, несмотря на то, что для поддержания такого «позитивного подхода» к Похитителю мне понадобилось много сил и энергии. Потому что он постепенно превращался в рабовладельца и диктатора. Но я никогда не отступала от своего плана.

Маска благодетеля, желавшего сделать мою жизнь в заточении наиболее приятной, пока держалась. Жизнь и впрямь начала принимать некие будничные формы. Через несколько недель после похищения Приклопил принес в подвал садовый столик, два складных стула и кухонное полотенце, которое я могла использовать как скатерть, а также кое-что из посуды. Когда Похититель приходил к обеду, я накрывала стол полотенцем, ставила на него два стакана и аккуратно раскладывала вилки рядом с тарелками. Не хватало только салфеток — для этого он был слишком жадным. Потом мы садились вместе за складной стол, ели приготовленную заранее пищу и запивали ее фруктовым соком. Тогда он еще не начал экономить, и я наслаждалась тем, что могу пить сколько душе угодно. Создавалось некое подобие уюта, и постепенно я начала радоваться совместным трапезам с преступником. Они скрашивали мое одиночество. Они стали важны для меня.

Эта ситуация была до такой степени абсурдна, что не подходила ни под одну категорию из моей прошлой реальности. Мое внезапное заточение в маленьком темном мирке не подпадало ни под какие обычные стандарты. И мне не оставалось ничего другого, как создать свои собственные. Может быть, я попала в сказку? В место, рожденное в фантазиях братьев Гримм, далекое от любой реальности? Разумеется! Разве Штрасхоф не был давно окружен аурой зла? Ненавистные родители мужа моей сестры жили в одной его части с названием «Серебряный лес». Ребенком я всегда боялась встретиться с ними в квартире моей сестры.

Название места и недоброжелательная атмосфера в этой семье привели к тому, что еще до моего похищения «Серебряный лес», а с ним и Штрасхоф превратились в нечто подобное колдовскому лесу. Да, определенно, я попала в сказку, но не уяснила ее потайной сути.

Единственное, что не совсем вписывалось в сюжет злой сказки, были вечерние водные процедуры. Я не могла вспомнить, читала ли уже что-то подобное. В подвале был только двойной умывальник из нержавеющей стали и холодная вода. Водопровод с горячей водой, который провел Похититель, еще не работал, поэтому он приносил мне вниз пластиковые бутылки с теплой водой. Я должна была раздеться, забраться в один из умывальников, а в другой поставить ноги. В первое время он просто обливал меня теплой водой. Позже мне пришла в голову идея сделать маленькие дырочки в бутылках. Таким образом, появилось нечто вроде душа. Из-за недостатка места Похититель должен был помогать мне при мытье. Для меня это было непривычно — стоять голой перед ним, совершенно чужим мужчиной. Что творилось тогда у него внутри? Я неуверенно поглядывала на него, но он драил меня, как автомобиль. Его действия не имели ничего общего ни с нежностью, ни с непристойностью. Он обходился со мной как с предметом домашнего обихода, за которым нужно ухаживать, чтобы содержать в исправности.

Именно в те дни, когда злая сказка уже накрыла собой действительность, полиция наконец решила отреагировать на показания девочки, видевшей мое похищение. 18 марта слова единственной свидетельницы были обнародованы вместе с оповещением о том, что в течение ближайших дней будут опрошены все 700 владельцев белых автофургонов. У Похитителя оставалось достаточно времени для подготовки.

В Страстную пятницу, на 35-й день моего заточения, в Штрасхоф прибыла полиция и потребовала у Вольфганга Приклопила показать машину. Загрузив ее строительным мусором, он объяснил, что использует пикап для ремонтных работ. А 2 марта, сказал Приклопил для полицейского протокола, он провел дома. Свидетелей нет. У Похитителя не было ни малейшего алиби — факт, который еще в течение нескольких лет после моего освобождения старательно скрывался полицией.

[12] Marc Dutroux — бельгийский серийный убийца. Дютру насиловал девушек и снимал это на камеру. Приговорён к пожизненному заключению.

[13] Частичное или полное лишение одного или более органов чувств внешнего воздействия. Самые простые устройства для депривации, такие как повязка на глаза или затычки для ушей, уменьшают или убирают воздействие на зрение и слух.

[14] В Австрии начальная школа заканчивается после 4-х классов, после чего дети идут в среднюю школу или гимназию.