Наташа Кампуш. 3096 дней: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В эту ночь я не сомкнула глаз. Я крутилась с боку на бок в платье, которое не захотела снимать на ночь. Это нелепое платье было последним, что осталось мне от прошлой жизни.

НАПРАСНАЯ НАДЕЖДА НА СПАСЕНИЕ

Первые недели в заточении

Я уже давно слышала Похитителя, прежде чем увидела его в моем застенке на следующий день. Тогда я еще не знала, насколько хорошо защищен вход в подвал, но по медленно приближающимся звукам могла понять, что ему требуется много времени, чтобы в него попасть.

В тот момент, когда он вошел в пятиметровое помещение, я стояла в углу, не отрывая глаз от двери. В этот раз он показался мне еще моложе, чем в день похищения: тщедушный мужчина с юношескими чертами лица, каштановые волосы, разделенные аккуратным пробором — прямо образцовый ученик из пригородной гимназии. Мягкое выражение лица на первый взгляд не предвещало ничего плохого. Но приглядевшись повнимательнее, можно было заметить легкий налет ненормальности, скрытый за невинным и приличным фасадом, по которому немного позже пойдут глубокие трещины.

Я сразу же накинулась на него с вопросами: «Когда ты меня отпустишь?», «Зачем ты меня здесь держишь?», «Что ты сделаешь со мной?» Он отвечал односложно и внимательно наблюдал за каждым моим движением. Так не выпускают из поля зрения пойманное животное: он ни разу не повернулся ко мне спиной, а я не должна была приближаться к нему ближе чем на метр.

Я попыталась ему угрожать: «Если ты меня сейчас же не отпустишь, получишь огромные неприятности! Полиция уже давно меня ищет, обязательно найдет и скоро будет тут! Тогда тебя отправят в тюрьму! Ты же этого не хочешь?», «Отпусти меня, и все будет в порядке», «Пожалуйста, ну ты же меня отпустишь?»

Он пообещал, что вскоре выпустит меня. И посчитав, что ответил на все мои вопросы, повернулся к двери, вышел и запер дверь снаружи. Я напряженно прислушивалась в надежде, что он передумает и вернется. Ничего не произошло. Я была полностью отрезана от внешнего мира. Сюда не проникало ни звука. Сквозь щели стенных панелей не пробивалось ни лучика света. Воздух был спертым, и как бы покрывал меня липкой пленкой, которую невозможно с себя содрать. Единственным звуком был шум вентилятора, гнавшего воздух по трубе на крыше через гараж в мою тюрьму. Это было истинной пыткой: день и ночь крошечное пространство заполняло беспрерывное жужжание, со временем становящееся невыносимым и резким, и я зажимала уши руками, чтобы избавиться от него. Когда вентилятор перегревался, то начинал издавать вонь, а лопасти деформировались. Зудящий звук становился медленнее, а к нему присоединялось: «Цок. Цок. Цок». А между ними снова жужжание. Были дни, когда этот мучительный звук заполнял не только все углы комнаты, но и каждую клеточку моего мозга.

В первые дни Похититель оставлял гореть свет круглые сутки. Я сама попросила его об этом, так как боялась одиночества в кромешной тьме, в которую погружался подвал, как только он выкручивал лампочку. Но постоянное яркое освещение было ненамного лучше. От него болели глаза, и я впала в искусственное состояние бодрствования, из которого больше не выходила: даже когда я накидывала на голову одеяло, чтобы приглушить свет, мой сон был беспокойным и поверхностным. Страх и слепящий свет позволяли мне находиться только в состоянии легкой дремы, каждый раз пробуждаясь от которой, я думала, что сейчас стоит светлый день. Но в искусственном освещении герметично запертого подвала не было никакой разницы между днем и ночью. Теперь я знаю, что изводить заключенных постоянно горящим электрическим светом — одна из пыток, применяемых раньше, а в некоторых странах актуальных и по сей день. При экстремальном и длительном освещении растения вянут, а животные погибают. Для людей же это подлое истязание более действенно, чем физическое насилие: при сильном нарушении биоритмов и структуры сна истощенное тело как будто парализует, а мозг уже через несколько дней не может нормально функционировать. Точно таким же жестоким и эффективным является метод обработки постоянными шумами, от которых нельзя избавиться. Как звук постоянно жужжащего и цокающего вентилятора.

Я чувствовала себя заживо замурованной в подземном сейфе. Моя камера была не совсем прямоугольной формы, где-то 2.70 метра в длину, 1.80 метра в ширину и около 2.40 метра в высоту. Одиннадцать с половиной кубических метров застоявшегося воздуха. Неполные пять квадратных метров пола, по которому я металась как тигр в клетке — туда-сюда, от одной стены к другой. Шесть маленьких шажков туда и шесть шагов обратно определяли длину. Четыре шага туда и четыре обратно — ширину. Двадцатью шагами я могла измерить всю темницу по периметру. Ходьба только на время заглушала мою панику. Стоило мне остановиться, а звук моих шагов по полу замирал, она сразу возвращалась. Меня тошнило, я боялась сойти с ума. Ну что же может случиться? Двадцать один, двадцать два… шестьдесят. Шесть вперед, четыре влево. Четыре вправо, шесть назад. Чувство безнадежности все больше охватывало меня. В то же время я понимала, что не имею права позволить страху себя сломить, что я должна что-то делать. Я брала бутылки из-под минеральной воды, в которых Похититель приносил мне свежую питьевую воду, и колотила ими изо всех сил по обшивке стен. Сначала ритмично и энергично, пока не отказывали руки. Потом это была уже только дробь отчаяния, в которую вплетались мои крики о помощи. До тех пор, пока бутылка не выпадала из рук.

Никто не приходил. Никто меня не слышал, скорее всего даже сам Похититель. Обессиленная, я падала на матрас и каталась по нему, как маленький зверек. Мои крики переходили в тихие всхлипывания. Слезы хотя бы на короткое время немного облегчали мое отчаяние и успокаивали меня. Это напоминало мне мое детство, когда я плакала из-за малейшей ерунды и сразу же забывала причину своих слез.

Накануне вечером моя мать обратилась в полицию. Когда я не появилась дома в обычное время, она сначала позвонила в продленку, а потом в школу. Никто не мог объяснить ей мое исчезновение. На следующий день полиция начала мои поиски. Из старых газет я знаю, что сотня полицейских с собаками обыскивала местность вокруг моей школы и дома. Но не нашлось ни одной зацепки, чтобы ограничить радиус поисков. Прочесывались все задние дворы, боковые улочки и скверы, а также и берег Дуная. К поискам были привлечены вертолеты, во всех школах вывешены плакаты. Каждый час поступали сведения от людей, которые якобы видели меня в различных местах. Но ни одно из этих свидетельств не привело ко мне.

В первые дни моего заточения я постоянно пыталась представить, что сейчас делает моя мама.

Как она повсюду ищет меня, но с каждым днем ее надежда тает все больше и больше. Мне так ее не хватало, что это чувство утраты, казалось, разорвет мою душу. Я бы все отдала за то, чтобы она с ее силой и энергией оказалась рядом со мной. Позже, когда я ознакомилась с публикациями в средствах массовой информации, меня поразило, какой вес при интерпретации моего случая придали нашей с матерью ссоре. Как будто мой уход без прощания мог стать определяющим в наших отношениях. И хотя во время изматывающего развода родителей я чувствовала себя забытой и покинутой, каждому должно быть понятно, что в экстремальной ситуации любой ребенок почти автоматически зовет к себе маму. Я была беззащитной без мамы, отца, а сознание того, что у них нет никаких сведений обо мне, приводило меня в глубокое отчаяние.

Бывали дни, когда тревога о родителях занимала меня больше, чем собственный страх. Я часами размышляла о том, каким образом подать им весточку, что я по меньшей мере жива. Чтобы они не теряли надежду. Чтобы они не прекращали меня искать. Первое время в застенке каждый день, каждый час я ждала, что вот-вот распахнется дверь, и меня спасут. Надежда, что мне не позволят просто так исчезнуть, согревала меня в бесконечные часы в подвале. Но проходил день за днем, а никто не появлялся. Кроме Похитителя.

Задним числом кажется очевидным, что он заранее запланировал похищение: зачем тогда ему надо было годами строить застенок, открывающийся только снаружи и по размеру предназначенный как раз для того, чтобы там мог выжить один человек?

Но как я не раз убеждалась за годы заточения, Похититель все же был боязливым человеком, страдающим паранойей, убежденным в том, что в этом жестоком мире люди охотятся за ним. Поэтому вполне возможно, что эта темница была задумана как бункер, как убежище от ядерного взрыва или третьей мировой войны, а еще от всех тех, кто, как он думал, преследовал его.

Какой из этих вариантов соответствует действительности? На этот вопрос больше никто не сможет ответить. Бывший коллега Похитителя по работе Эрнст Хольцапфель допускает обе этих возможности. В протоколе зафиксированы его слова, что Похититель как-то расспрашивал его, каким образом можно установить в комнате такую шумоизоляцию, чтобы при работе перфоратора звук не разносился по всему дому. Однако в отношениях со мной Похититель вел себя не как человек, годами готовившийся к похищению ребенка и наконец осуществивший долго лелеемое желание. Напротив, создавалось впечатление, будто какой-то малознакомый человек неожиданно подбросил ему своего нежеланного отпрыска, а он понятия не имеет, что ему делать и как обходиться с этим маленьким существом и его потребностями.

В первые дни моего заточения Похититель относился ко мне, как к малышке. Частично это устраивало и меня — ведь внутренне я опустилась на эмоциональную ступеньку ребенка дошкольного возраста. Он приносил мне любую еду, которую я просила. Я в свою очередь вела себя как в гостях у дальней родственницы, которую можно убедить в том, что шоколад — прекрасная еда. В первое же утро он спросил меня, что я хочу на завтрак. Мне захотелось фруктового чая с рогаликом. И действительно, через некоторое время он вернулся с термосом, полным чая из шиповника, и бриошем из известнейшей в округе кондитерской. Логотип на бумажном пакете подтвердил мои подозрения, что меня держат в заточении где-то в районе Штрасхофа. В другой раз я попросила соленую соломку с горчицей и медом. И этот «заказ» был сразу же исполнен. Казалось странным, что этот мужчина исполняет все мои желания после того, как отнял у меня все.

Его привычка обходиться со мной как с маленьким ребенком все же имела и свои отрицательные стороны. Он чистил для меня каждый апельсин и засовывал дольку за долькой в рот, как если бы я не могла есть сама. Когда я как-то попросила у него жвачку, он резко отказал — из страха, что я могу ею подавиться. По вечерам он разжимал мне рот и чистил зубы как трехлетнему ребенку, который сам не в состоянии держать зубную щетку. Через пару дней он грубо схватил мою руку, и, крепко держа ее, обрезал мне ногти.

Я чувствовала себя откинутой на годы назад, лишенной последних остатков человеческого достоинства, которые я еще пыталась сохранить в этой ситуации. С другой стороны я добровольно опустилась на эту ступень, чтобы обеспечить себе хоть какую-то безопасность. Потому что в первые же дни я смогла почувствовать на себе все колебания паранойи Похитителя, обращался ли он со мной как с несмышленышем, или же как с достаточно самостоятельным человеком.

Я вошла в эту роль, и когда Похититель снова пришел в подвал, чтобы передать мне еду, я делала все, чтобы он остался. Я просила. Я умоляла. Я боролась за его внимание, за то, чтобы он занимался и играл со мной. Одиночество в застенке сводило меня с ума. В результате уже через несколько дней я сидела с собственным похитителем в собственной тюрьме и играла в «Уголки», «Мельницу» и «Человек, не сердись». Эта ситуация представлялось мне, как сцена из абсурдного фильма: никто во всем мире не мог бы себе представить, чтобы жертва похищения делала все для того, чтобы поиграть с похитителем в «Человек, не сердись». Но «весь мир» больше не был моим миром. Я была всего лишь ребенком, совсем одна, и рядом находился единственный, способный спасти от отчаянного одиночества человек — тот самый, приведший меня к этому одиночеству.

Мы с Похитителем сидели на одной циновке, кидали и тянули кубики. Я внимательно смотрела на узор игровой доски, на маленькие пестрые фигурки и внутренне пыталась «отключить» пространство вокруг нее, чтобы представить преступника старшим другом, великодушно тратящим свое время на игру с ребенком. Чем больше мне удавалось втянуться в игру, тем дальше отступала паника. Я знала, что она притаилась в углу, в постоянной готовности к прыжку. Когда я была недалека от победы, я специально допускала ошибку, чтобы отодвинуть грозящее мне одиночество.

В эти первые дни присутствие Похитителя давало мне чувство уверенности, что самое страшное меня минует. Так как при каждом посещении он говорил о предполагаемом заказчике, которому уже в день моего похищения так отчаянно пытался дозвониться, то я, как и прежде, предполагала, что это связано с детской порнографией. Он же все время повторял рассказ о людях, которые могут прийти, чтобы меня фотографировать, ну и «делать со мной кое-что еще», что только подтверждало мою теорию. Мысли о том, что в преподносимой им истории что-то не клеится и что никакого сомнительного заказчика вообще не существует, все же иногда мелькали в моей голове. Скорее всего, он просто выдумал соучастников, чтобы еще больше запугать меня. Но я не могла этого знать наверняка, и даже если история о них была полной выдумкой, он добился своей цели — я жила в постоянном страхе, что в один момент в подвал ворвется свора злых мужчин и нападет на меня.

Картины и обрывки сообщений, выуженных мной из выпусков СМИ последних месяцев, объединялись в один, все более устрашающий сценарий. Стараясь их оттеснить, я в то же время представляла, что преступники могли бы сделать со мной. Как вообще такое можно проделать с ребенком? Какие предметы пошли бы в ход? Происходило бы все здесь, в подвале, или же они отвезли бы меня на какую-нибудь виллу, в сауну или мансарду, как в последнем случае, описанном в новостях?

Когда я была одна, то старалась расположиться так, чтобы не терять из виду дверь. По ночам я спала тревожно, как загнанный зверь — в полглаза и в постоянной боевой готовности — чтобы мужчины, которым я должна быть передана, не смогли застать меня врасплох, беззащитной и спящей. Каждую секунду я проводила в напряжении, переполненная адреналином и страхом, от которого в этой маленькой комнате негде было укрыться. Этот ужас перед предполагаемыми «заказчиками» превращал мужчину, утверждавшего, что похитил меня по их заказу, в мою опору, заботливую и дружескую. Пока я у него, ожидаемый ужас не случится.

Через несколько дней после похищения мой застенок начал наполняться различными вещами. Сначала Похититель принес мне свежую одежду. У меня же осталось только то, что было на мне — белье, колготки из «Palmers», платье, куртка. Обувь он сжег, чтобы уничтожить возможные следы. Это были туфли на толстой платформе, подаренные мне на мое десятилетие. Когда я в тот день вошла в кухню, на столе стоял торт с десятью свечками, а рядом — коробка, завернутая в пеструю оберточную бумагу. Я набрала в легкие воздуха и задула свечи. После этого оторвала клейкую ленту и сорвала бумагу. За несколько недель до дня рождения я прожужжала матери все уши, чтобы она — пожалуйста! пожалуйста! купила мне такие же туфли, какие носят все остальные. Она категорически отказалась. Эта обувь не для детей, на такой платформе невозможно нормально ходить. И вот они стоят передо мной — балетки из черной замши с тонкими ремешками вокруг лодыжки на толстой, волнистой платформе из каучука. Это блаженство! Эти туфельки, которые сразу увеличивают меня на три сантиметра, конечно же, облегчат мне путь в самостоятельную жизнь. Последний подарок мамы. А он его сжег. Этим он не только лишил меня еще одного связующего звена с моей прошлой жизнью, но и символа уверенности в себе, которую мне должна была придать эта обувь.

И вот Похититель дал мне свой старый свитер и футболку цвета хаки, видимо, сохранившиеся еще со времен его службы в армии. Так мне стало легче переносить ночной холод, просачивающийся снаружи. Спасением от холода, охватившего мою душу, была одна из моих собственных вещей, всегда надетая на мне. Подвешенная на металлических пружинах сетка кровати, на которой я теперь спала, при каждом движении тихо скрипела. Этот звук сопровождал меня днем и ночью в течение целого полугода. Из-за того, что я сильно мерзла — в комнате вряд ли было больше 15 градусов, Похититель втащил в крошечную комнату большую, тяжелую электропечь. А еще он принес назад мои школьные вещи. Сумку, по его словам, он сжег вместе с обувью.

Первое, что пришло мне при этом в голову, отправить сообщение родителям. Я взяла карандаш и бумагу и начала писать письмо, потратив несколько часов на то, чтобы его правильно и осторожно сформулировать. И даже придумала возможность сообщить, где я нахожусь, так как знала, что спрятана где-то в Штрасхофе, в котором жили родители мужа моей сестры. Я надеялась, что одного намека на их семью будет достаточно, чтобы направить родителей и полицию на верный след.

Как доказательство того, что письмо написано именно мной, я приложила к нему фотографию из пенала. Это было фото, сделанное прошлой зимой, где я на катке, закутанная в толстую куртку. Улыбка на лице, раскрасневшиеся щеки. Моментальный снимок из далекого прошлого, из мира с веселым детским смехом, поп-музыкой, льющейся из потрескивающих динамиков, и океаном холодного свежего воздуха. Мира, в котором вечером после катка можно понежиться в горячей ванне и выпить чашку какао, сидя перед телевизором. Несколько минут я пристально всматривалась в фотографию, впитывая в себя каждую деталь, чтобы навсегда сохранить в памяти ощущение этого дня. Я же понимала, что должна бережно хранить каждое счастливое воспоминание, чтобы вернуться к нему в самые тяжелые моменты. После этого я вложила фото в письмо, из другого листа бумаги смастерила конверт и в наивной надежде стала ожидать прихода Похитителя.

Когда он наконец пришел, я постаралась сохранять спокойствие и доброжелательность. «Ты должен отправить это письмо моим родителям, чтобы они знали, что я жива!» Он открыл конверт, прочитал написанные мной строчки и отказал. Я просила и молила его не оставлять моих родителей в дальнейшем неведении, взывала к его совести — должна же она у него быть! «Ты не можешь быть таким злым человеком!» — растолковывала я ему. Как он поступил — очень плохо, но доставлять страдания моим родителям еще хуже. Я постоянно выискивала новые аргументы, зачем и почему, и заверяла его, что из-за одного письма ничего не случится. Он же сам его прочитал и знает, что я не выдала его ни единым словом. Похититель произнес долгое «не-ет», и вдруг уступил. Он уверил меня, что пошлет письмо по почте моим родителям. Это было совершенно наивно, но мне так хотелось в это верить. Я легла на свой «садовый» матрас и грезила, как родители открывают письмо, как находят мою скрытую наводку и освобождают меня. Терпения, еще немного терпения, и кошмар останется позади.