Наташа Кампуш. 3096 дней: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Домофон был идеальным устройством, чтобы меня терроризировать. Пока я не обнаружила, что и я могу извлечь из него пользу. Сейчас мне кажется удивительным, как при всей извращенной маниакальной жажде контроля Похититель не догадался, что десятилетняя девочка обязательно попытается исследовать аппарат. Я это сделала уже через пару дней.

На приборе находились три кнопки. Если нажать на «разговор», линия работала в двух направлениях. Это был прием, который он мне показал. Если же приемник настроен на «слушать», то я могла слышать голос Похитителя, а он мой — нет. Третья кнопка называлась «период»: прием происходил с моей стороны, наверху же господствовала тишина.

Постоянная конфронтация с ним научила меня многое пропускать мимо ушей. Теперь в этом мне помогала кнопка: когда я была сыта по горло вопросами, контролем и обвинениями, я нажимала на «период». Мне доставляло глубокое удовлетворение, когда его голос замолкал, и это зависело только от меня, от одного нажатия кнопки. Я любила эту кнопку-«период», помогавшую на короткое время выключать Похитителя из моей жизни. Когда Приклопил разгадал мой маленький фокус с помощью указательного пальца, то сначала растерялся, а потом рассердился и впал в ярость. У него не было возможности часто спускаться в подвал, чтобы наказывать меня, так как каждый раз ему требовалось не меньше часа на открывание множества дверей и засовов. Но было ясно, что он придумает что-нибудь новенькое.

И действительно, долго ждать не пришлось. Похититель разобрал домофон с «полезной» кнопкой. Вместо него в застенке появилось радио марки «Siemens». Он вытащил из прибора все внутренние детали и начал колдовать над ними. Тогда я ничего не знала о Похитителе. Позже мне стало известно, что Вольфганг Приклопил раньше работал электротехником по информационной связи на «Сименсе». Но то, что он хорошо разбирался в сигнализации, радио и других электроприборах, стало ясно мне еще тогда.

Это перестроенное радио стало для меня ужасным орудием пытки. В нем был встроен микрофон такой мощности, что из моей комнаты он переносил наверх любой малейший звук. Теперь Похититель мог без предупреждения просто «включиться» в мою жизнь и каждую секунду контролировать, следую ли я его указаниям. Выключила ли я телевизор. Работает ли радио. Стучу ли я еще ложкой по тарелке. Дышу ли я. Его вопросы преследовали меня даже под одеялом:

«Ты оставила на завтра банан?»

«Ты снова обожралась?»

«Ты помыла лицо?»

«Ты правильно выключила телевизор?»

Я даже не могла соврать, потому что не знала, как долго он меня уже прослушивает. Если я все же отваживалась солгать или не отвечала мгновенно, он бушевал в динамике, пока в моей голове не начинали стучать молоточки. Или же спускался в подвал и наказывал меня, забирая самое важное: книги, видео, еду. Разве что я смиренно каялась в своих проступках, прося прощения за каждый малейший момент моей жизни в застенке. Как будто могло быть что-то, что я могла от него скрыть.

Другим методом заставить меня почувствовать, что я нахожусь под постоянным контролем, была оставленная им наверху не повешенной трубка домофона. Тогда к звуку громко гудящего вентилятора прибавлялся искаженный невыносимый шум, который врывался в мою тюрьму, заполняя ее целиком и преследуя меня в любом ее уголке. Он здесь. Всегда. Он дышит на другом конце провода. В любую секунду он может заорать, и ты вздрогнешь, даже если постоянно готова к этому. От его голоса нет спасения.

Поэтому и сейчас я не удивляюсь своей детской уверенности в том, что Похититель может меня не только слышать, но и видеть. Ведь я не знала, есть ли в моей тюрьме видеокамеры. Каждую секунду, вплоть до отхода ко сну, я чувствовала себя под наблюдением. Ведь он мог установить тепловизор, чтобы контролировать меня и в постели, когда я лежала в полной темноте. Это ощущение парализовало меня, и я не отваживалась лишний раз повернуться с боку на бок. А днем я десять раз оглядывалась по сторонам, прежде чем пойти в туалет. Я же не знала, не следит ли он за мной в этот момент? А может, вместе с ним и другие?

Охваченная паникой, я начала обыскивать застенок в поисках глазков и скрытых камер, трясясь от страха, что он увидит, чем я занимаюсь, и спустится вниз. Каждую трещинку в стенных панелях я замазывала зубной пастой, пока не убеждалась, что не осталось ни малейшего пробела. Но ощущение, что за мной непрерывно наблюдают, не проходило.

Эти слова написал писатель Чарльз Диккенс в 1842 году об одиночном заключении, применяемом в то время в США и используемом по сей день. Мое одиночное заключение — срок, проведенный исключительно в темнице, без единой возможности хоть раз покинуть пятиметровое помещение, продлилось больше шести месяцев, мое же тюремное заключение — 3096 дней.

Те чувства, которые я испытала, находясь в полной темноте или при длительном «облучении» искусственным светом, было невозможно выразить словами. Только теперь, проштудировав множество исследований ученых о последствиях одиночного заключения и сенсорной депривации — так называется лишение восприятия органов осязания, я достаточно точно могу воспроизвести, что происходило со мной в то время. В одном из научных документов приводятся следующие эффекты «solitary confinement», так по-английски звучит «одиночное заключение»:

• значительное нарушение дееспособности функций вегетативной нервной системы;

• значительные нарушения гормональных функций;

• нарушение функций органов;

• отсутствие менструации у женщин без физиологически-органических, обусловленных возрастом или беременностью причин (вторичная аменорея);

• обостренное чувство голода: цинорексия / волчий аппетит, гипорексия, булимия;

• в противоположность этому — уменьшение или отсутствие чувства жажды;

• сильные приливы жара и/или холода, не обоснованные соответствующими изменениями температуры окружающей среды или заболеваниями (температура, озноб и пр.);

• значительное нарушение восприятия действительности и познавательной способности;

• сильные нарушения обработки восприятий;

• сильные нарушения физических ощущений;

• нарушения общей концентрации;

• большие затруднения при чтении, вплоть до полной неспособности читать и/или осмысливать, воспроизводить и приводить в логическое соответствие прочитанное;

• большие затруднения при письме, вплоть до полной неспособности писать и/или письменно излагать мысли (аграфия/дисграфия);

• большие затруднения в артикуляции/выражении мыслей, особенно проявляющие себя в областях синтаксиса, грамматики и подборе слов, вплоть до афазии, афразии и агнозии;

• большие затруднения или неспособность вести разговор (на основе замедления функции первичного акустического кортекса височных долей головного мозга из-за недостатка возбуждения).