Наташа Кампуш. 3096 дней: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Осенью 1998 года, через полгода после моего похищения, я впала в тоску и депрессию. Пока я крепко сидела в своей тюрьме, вычеркивая дни заточения в календаре, мои одноклассники по окончании 4-го класса вступили в новую фазу своей жизни. Потерянное время. Одинокое время. Я так скучала по своим родителям, что по ночам от тоски по их доброму слову, по их объятиям, съеживалась на своем лежаке. Я чувствовала себя такой бесконечно маленькой и слабой, что утратила волю к сопротивлению. Когда я ребенком была подавлена и угнетена, мама напускала для меня полную ванну горячей воды, кидала туда пестрые шарики для купания с отливающими шелком боками и добавляла столько пенки, что я утопала в ее шелестящих, ароматных облаках. После купания она закутывала меня в толстое банное полотенце, укладывала в постель и укрывала одеялом. С этим у меня всегда было связано чувство абсолютной защищенности. Чувство, которого я уже так долго была лишена.

Похититель не знал, как вытащить меня из состояния депрессии. Входя в подвал, он растерянно смотрел на меня, безразлично сидящую на постели. Он никогда не говорил о моем настроении напрямую, но пытался развеселить меня, принося мне новые игры и фильмы, а также больше фруктов. Но мое мрачное настроение не улучшалось. Могло ли быть иначе? Я страдала не от недостатка развлечений, а от того, что была безвинно прикована цепью к фантазиям мужчины, давно вынесшего мне пожизненный приговор. Я тосковала по чувству уюта и защищенности, всегда охватывающему меня после горячей ванны. В один из дней, когда Похититель пришел в подвал, я начала упрашивать его, чтобы он позволил мне принять ванну. Нельзя ли мне, пожалуйста, разочек искупаться? Я без конца просила его об этом. Не знаю, надоели ли ему мои просьбы или он сам пришел к решению, что действительно настало время для принятия полноценной ванны. В любом случае, через несколько дней просьб и уговоров он ошарашил меня разрешением искупаться. Если я буду себя хорошо вести.

Я вырвусь из застенка! Мне можно подняться наверх и принять ванну!

Но что обозначало это «наверх»? Что меня там ожидает? Я колебалась между радостью, неуверенностью и надеждой. Может быть, он оставит меня одну, и вдруг могла бы появиться возможность бежать…

Прежде чем Похититель пришел за мной в подвал, прошло еще несколько дней. Он использовал их для того, чтобы выбить из моей головы любые мысли об освобождении: «Если ты закричишь, мне придется с тобой что-то сделать. Все двери и окна начинены взрывчаткой. Попробуешь открыть окно, взлетишь на воздух». Он приказал мне держаться подальше от окон и следить за тем, чтобы меня не было видно снаружи. Если же я хоть на йоту нарушу его указания, он убьет меня на месте. Я ни на секунду не сомневалась в этом. Он похитил и запер меня. Почему же он не сможет меня убить?

Когда в один из вечеров он наконец открыл дверь в мой застенок и повелел следовать за ним, ноги меня не слушались. В рассеянном свете за дверью моей каморки я увидела маленький, расположенный чуть выше порога моего узилища и косо срезанный коридор с сундуком. За ним тяжелую деревянную дверь, ведущую в следующий проход. Там мой взгляд упал на тяжелое раздутое страшилище на левой, более узкой, стороне стены. Дверь из железобетона. 150 килограммов. Утопленная в 50-сантиметровой толще стены, блокируемая снаружи железной задвижкой сложной конструкции, входящей в стенную кладку.

Так написано в полицейских актах. Я не могу описать словами, какие чувства вызвал во мне вид этой двери. Я была замурована. Герметично заперта. Похититель постоянно напоминал мне о взрывчатке, сигнализации и проводах, с помощью которых он может пустить ток к дверям моего застенка. Высшая мера безопасности для одного ребенка. Что бы со мной стало, если бы с ним что-то случилось? Мой страх подавиться кожурой от колбасы показался мне просто смешным по сравнению с тем, что могло случиться, если бы он упал, сломал руку и оказался в больнице. Заживо погребенная. Точка.

Мне не хватало воздуха. Нужно выбраться отсюда. Сейчас же.

За стальной дверью открылся вид на узкий проход. Высота — 68,5 см. Ширина: 48,5 см. Когда я стояла, его нижний край находился где-то на уровне моих колен. Похититель уже ждал на другом конце коридора, и я видела его ноги, силуэт которых четко выделялся на светлом фоне. Тогда я встала на колени и поползла на четвереньках вперед. Черные стены казались осмоленными, воздух был затхлым и влажным. Выбравшись из прохода, я обнаружила себя стоящей в ремонтной яме для машин. Прямо рядом с отверстием лаза стояли разобранный сейф и комод.

Похититель снова приказал мне идти за ним. Узкий лестничный пролет, стены из серых бетонных плит, ступени, высокие и скользкие. Три вниз, девять наверх, через люк, и я оказалась в гараже.

Меня как будто оглушили. Две деревянные двери. Дверь из железобетона. Узкий лаз. Перед ним массивный сейф, который Похититель, когда я находилась в подвале, придвигал к выходу с помощью железного рычага, прикручивал к стене и дополнительно подводил к нему электрический ток. Комод, скрывающий сейф и лаз. Половицы, прикрывающие люк в ремонтную яму.

Я и раньше знала, что не смогу взломать дверь моей тюрьмы, что любая попытка побега из застенка не имеет смысла. Я также осознавала, что могу сколько угодно колотить в стены и кричать, никто меня не услышит. Но только здесь, наверху, в гараже мне внезапно стало ясно, что меня никто и никогда не сможет найти. Вход в застенок был так идеально замаскирован, что у полиции не было ни малейшего шанса обнаружить меня при обыске дома. Шок отступил, когда чувство страха перебило еще более сильное впечатление — воздух, ворвавшийся в мои легкие. Я вдыхала его глубоко, снова и снова — так умирающий от жажды в последнюю секунду достигает спасительного оазиса и с головой кидается в живительную влагу. За месяцы в подвале я совершенно забыла, как это здорово — дышать свежим воздухом, а не сухим и пыльным, вдуваемым в мою крошечную подвальную нору вентилятором. Его треск, поселившийся постоянным фоном в моих ушах, вдруг ослаб, глаза постепенно привыкали к незнакомым контурам, и первое напряжение начало потихоньку спадать.

Но моментально вернулось, когда Похититель жестом приказал мне не издавать ни звука. После этого провел по коридору и четырем ступенькам в дом. Здесь стоял сумрак, все жалюзи были опущены. Кухня, коридор, гостиная, прихожая. Помещения, в которые я поочередно входила, казались мне нереальными, почти до смешного огромными и просторными. Со 2 марта я перемещалась в пространстве, где самой большой дистанцией были два метра. Я могла осматривать крошечное помещение из любого угла и видеть, что ожидает меня в следующий момент. Здесь же размер комнат поглощал меня как огромная волна. И тут за каждой дверью, за каждым окном меня могла поджидать неприятная неожиданность, зло. Ведь я не знала, живет ли Похититель один, сколько человек принимали участие в преступлении и что они могут сделать со мной, если увидят «наверху». Мне так часто повторялось о «других», что они мерещились мне на каждом шагу. Также мне казалось возможным, что у него есть семья, посвященная во все и только и ожидающая, чтобы поглумиться надо мной. Любой вид преступления казался мне реальным.

Похититель выглядел возбужденным и нервным. По пути к ванной комнате он постоянно цыкал на меня: «Помни об окнах и сигнализации. Делай, как я скажу. Я тебя убью, если ты закричишь!» После того, как я увидела подход к моей темнице, я ни на минуту не усомнилась бы, если бы он сказал, что весь дом заминирован. Пока я с опущенными глазами, как было велено, следовала за ним, в моей голове носился целый рой мыслей. Я лихорадочно размышляла, как мне с ним совладать, чтобы сбежать. Но ничего не могла придумать. Ребенком я не была трусихой, но всегда немного боязливой. Он был настолько сильнее и быстрее меня, что если бы я бросилась бежать, он настиг бы меня уже через два шага. А попытка открыть двери и окна была равносильна самоубийству. До самого своего освобождения я верила в эти сомнительные меры безопасности.

Разумеется, уже тогда это было больше, чем внешнее насилие, заключающееся в непреодолимости множества стен и дверей и физическом превосходстве Похитителя, которые препятствовали мне в попытке побега. Тогда уже был заложен краеугольный камень психологической тюрьмы, вырваться из которой у меня оставалось все меньше шансов. Я стала забитой и боязливой. «Если ты будешь сотрудничать, с тобой ничего не случится». Эти слова Похититель привил мне еще вначале, угрожая самыми страшными карами, вплоть до смерти, если я не буду слушаться. Я была ребенком и привыкла подчиняться авторитету взрослых — особенно если они предупреждали о последствиях. Здесь же единственным авторитетом был он. Даже если бы дверь в тот момент была открытой, я не знаю, хватило ли бы у меня смелости бежать. Так домашняя кошка, которую первый раз в жизни выпустили из дома, сидит на пороге и жалобно мяукает, не зная, что ей делать с неожиданной свободой. А за моей спиной не было безопасного дома, куда я могла бы вернуться, а только мужчина, готовый защищать тайну своего преступления ценой жизни. Я находилась в таком глубоком плену, что плен уже давно поселился в глубине меня.

Похититель наполнил пенную ванну и подождал, пока я разденусь и войду в воду. Мне мешало, что он не оставляет меня одну даже здесь. С другой стороны, я уже привыкла при мытье в подвале, что он видит меня голой, поэтому не сильно протестовала. Когда я погрузилась в теплую воду и закрыла глаза, мне в первый раз за последнее время удалось отключиться от действительности. Белые волны пены захлестывали мой страх, танцевали по темному подвалу, вымывали меня из дома и уносили прочь. В нашу ванную комнату, в объятия моей мамы, которая ждала бы меня с большим подогретым полотенцем, чтобы сразу отнести в постель.

Прекрасная картина лопнула, как мыльный пузырь, как только Похититель велел мне поторопиться. Полотенце было грубым и пахло чужим. Никто не отнес меня в постель. Вместо этого я снова оказалась внизу, в моем темном застенке. Я слышала, как он закрывает за мной деревянные двери, захлопывает и запирает на замки железобетонное чудище. Я представила, как он пробирается сквозь лаз, задвигает отверстие сейфом, привинчивает его к стене и напоследок загораживает комодом. Лучше бы я не видела, как герметично изолирована от внешнего мира. Я легла на свой матрас, свернулась калачиком и попыталась вернуть моей коже ощущение мыла и теплой воды. Ощущение дома.

Несколько позже, осенью 1998 года, Похититель снова повернулся ко мне своим заботливым лицом. Может быть, его мучили угрызения совести? В любом случае он решил, что мой застенок должен приобрести более жилой вид.

Работы продвигались очень медленно; с каждой доской и каждым ведром краски приходилось проделывать долгий путь, а полки и шкафчики можно было собрать только уже в подвале. Мне было позволено выбрать цвет стен, и я пожелала обои, которые должны быть покрашены в розовый цвет. Точно так же, как стены в моей детской комнате дома. Краска называлась «Эльба блестящая». Позже Похититель покрасит этой же краской свою гостиную. Он же не может хранить у себя дома ведро с остатками краски, следов которой не видно ни на одной стене, объяснял он, будучи постоянно настороже, в ожидании облавы полиции, боясь оставить хоть малейшую зацепку для подозрений. Как будто полиция еще интересовалась мной. Стали бы они обращать внимание на такую ерунду, если даже не отреагировали на прямые указания свидетелей и не обследовали машину преступника.

Вместе с плитами из гипсокартона, за которыми метр за метром исчезала деревянная обшивка, таяли и мои воспоминания о начале моего пребывания в темнице. Нарисованный мною комод из передней, генеалогическое древо, Аве Мария. Но все же то, что возникало вместо этого, нравилось мне намного больше: стены давали ощущение, как будто я дома. Когда обои были наклеены и покрашены, в застенке так сильно воняло химией, что несколько дней после этого меня тошнило. Маленький вентилятор не справлялся с интенсивными испарениями свежей краски.

Затем последовала сборка двухъярусной кровати. Приклопил собрал ее из принесенных им в подвал досок и стоек из светлой сосны. Когда кровать высотой в хорошие полтора метра встала на место, она заняла почти всю ширину комнаты. Мне было позволено нанести на потолке над ней какой-нибудь орнамент. Я остановилась на трех красных сердечках, которые аккуратно нарисовала. Они предназначались для мамы. Когда я на них смотрела, то думала о ней.

Но самым сложным оказалось монтирование лестницы: из-за неправильных углов прихожей, ведущей в застенок, она никак не проходила в дверь. Похититель пробовал и так и сяк, потом вдруг исчез и появился уже с электродрелью в руках. С ее помощью он разобрал дощатую стенку, отделявшую прихожую от моей камеры, и затащил лестницу в застенок. В тот же день он установил перегородку на место.

Когда начался монтаж полок, мне открылась еще одна сторона Похитителя, шокировавшая меня. До этого он иногда кричал на меня, порой унижал и оскорблял или грозил самыми страшными карами, чтобы принудить к смирению, но никогда не терял контроль над собой. Сейчас он стоял передо мной с дрелью в руке, привинчивая доску. Совместная работа в подвале сделала меня несколько доверчивее по отношению к нему, и я ляпнула наобум: «Почему ты прикручиваешь эту доску именно сюда?», на минуту забыв, что могу открывать рот только с его разрешения. В долю секунды Похититель впал в бешенство, начал орать — и швырнул в меня тяжелую дрель. В последний момент перед тем, как бормашина грохнулась о стену, мне удалось увернуться. От испуга я перестала дышать и только смотрела на него большими глазами.

От этого внезапного припадка ярости физически я не пострадала — дрель меня даже не задела. Но этот случай нанес мне психологическую травму, открыв новое измерение наших отношений с Похитителем. Теперь я знала, что в случае неповиновения он может причинить мне боль. Это сделало меня еще более пугливой и управляемой.

В ту ночь после первой вспышки насилия Похитителя я лежала на своем тонком матрасе в новой двухъярусной кровати. Дребезжащий звук вентилятора, казалось, возникал прямо возле моих ушей, ввинчиваясь в мой мозг так, что мне хотелось кричать от отчаяния. Холодный воздух с потолка дул мне прямо в ноги. В то время, как дома я могла долго лежать на спине, вытянувшись во весь рост, здесь, чтобы укрыться от неприятного сквозняка, мне нужно было свернуться калачиком как эмбрион и подоткнуть одеяло со всех сторон, укутав ноги. Но все же теперь я лежала на более мягком матрасе, чем мой «садовый» лежак, и у меня было достаточно места, чтобы поворачиваться. Кроме того, у меня были новые обои. Я протянула руку, дотронулась до них, закрыла глаза и вспомнила мебель из моей детской, кукол и плюшевые игрушки. Расположение окон и двери, занавески, запах. Если я буду усиленно думать об этом и засну, держа руку на стене, то проснусь все так же, с рукой на стене, но в моей собственной комнате. Моя мать принесет мне чай в постель, и я смогу отнять руку от обоев, и все снова будет хорошо.

Каждый вечер я так и засыпала — рука на обоях, в уверенности, что однажды проснувшись, окажусь в своей детской комнате. В то время я верила в это, как в сказочное заклинание, которое когда-нибудь сбудется. Позже прикосновение к обоям стало как ежедневная клятва самой себе. И я ее сдержала: когда через восемь лет я в первый раз после заточения пришла к матери, то легла на кровать в своей детской, где совсем ничего не изменилось, и закрыла глаза. Как только я прикоснулась рукой к стене, все воспоминания моментально вернулись, а особенно первое: маленькая десятилетняя Наташа, в отчаянии пытающаяся сохранить веру в себя, и прижимающая ладошку к стене темницы. «Я снова здесь, — шептала я, — видишь, это сработало».

Чем дальше год двигался к концу, тем глубже становилась моя печаль. Вычеркнув в календаре первые дни декабря, я впала в такую тоску, что меня не порадовал даже шоколадный Крампус,[22] принесенный Похитителем на День святого Николая. Приближалось Рождество. Мысль провести праздники в подвальном одиночестве была невыносимой.

Как для любого ребенка, Рождество было для меня главным праздником года. Аромат печенья, украшенная елка, предвкушение подарков, вся семья, которая соберется вместе в этот день. Эта картина стояла перед моими глазами, пока я безучастно снимала фольгу с шоколадки. Скорее, это была картина детства, не имеющая ничего общего с последним Рождеством, проведенным с моей семьей. Как всегда мои племянники пришли в гости, но свои подарки они получили еще дома. Я оказалась единственным ребенком при раздаче подарков. Что же касается украшения елки, моя мать всегда питала слабость к новым тенденциям моды, так что сейчас дерево сверкало мишурой и лиловыми шарами. Под ним возвышалась груда подарков для меня. Пока я один за другим разворачивала пакеты, взрослые сидели на диване и под болтовню радио листали журнал о татуировках. Такое празднование Рождества было для меня глубочайшим разочарованием. Мне даже ни разу не удалось убедить кого-нибудь спеть рождественскую песню, а я так гордилась тем, что знала наизусть несколько песен, выученных в школе.

Только на следующий день, когда мы праздновали у моей бабушки, меня охватило рождественское настроение. Мы все собрались в соседней с гостиной комнате и торжественно спели «Ночь тиха».[23] А потом я прислушивалась, полная радостного предвкушения, когда же раздастся нежный звук колокольчика. Христос родился. Дверь в гостиную распахнулась и в свете свечей из настоящего пчелиного воска перед нами предстала Рождественская елка, распространявшая божественный аромат. Моя бабушка всегда украшала елку по старой крестьянской традиции — соломенными звездами и стеклянными шариками, тонкими и прозрачными, как мыльные пузыри.

Именно так я представляла себе Рождество. И таким оно должно остаться и в этом году. Но как это сделать? Я вынуждена встречать самый большой семейный праздник без семьи. От одних мыслей об этом мне становилось жутко. Но с другой стороны, в моей голове снова и снова крутились мысли о том, что Рождество дома меня все равно всегда только разочаровывало. И что я в своей изоляции, конечно, приукрашивала прошлое.

[22] Krampus — мифическая фигура, обозначающая злого духа в виде черта, который в День св. Николая запугивает детей.

[23] «Stille Nacht, heilige Nacht» — один из самых известных христианских рождественских гимнов.