Финляндия на пути к войне: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В 1939 г. парламент был избран на очередной трехлетний срок, индекс активности избирателей (66,6 %) был вторым за весь период независимости страны. Парламент, таким образом, следует считать отражавшим интересы всех слоев общества; он еще не был задвинут в угол, как это случилось в последние годы войны. Соотношение партийных сил выглядело следующим образом: соц.-дем. — 85, Аграрный союз — 56, Коалиционная партия — 25, Шведская народная партия —18, Прогрессивная — 6, остальные партии — 10 мест. В годы Зимней войны парламент был эвакуирован в Каухайоки, это породило столько сложностей, что в условиях нового кризиса решили место базирования не менять. Депутаты стремились находиться ближе к правительству и иным властным структурам, дабы эвакуация не сказывалась отрицательным образом на деятельности и роли парламента.

Взаимоотношения правительства и парламента в годы Зимней войны и после нее были хорошими: парламент заблаговременно информировался о предпринимаемых акциях, он действительно мог решать те вопросы, которые входили в его компетенцию. Этот факт 13 июня 1941 г. подтвердил председатель парламентской комиссии по иностранным делам Вяйнё Войонмаа, отметив при этом, что в последующем развитие пошло совсем в ином направлении.

В целом считается, что правительство Рангеля, в отличие от своих предшественников, не смогло наладить с парламентом прямых и нормальных отношений. Важнейшая причина заключалась в том, что во «внутреннем круге» не были представлены депутаты, никто из членов этого круга, за исключением Рюти в начале его карьеры, не избирался в состав парламента. Рангелю, таким образом, было трудно понять менталитет парламентариев и найти приемлемые способы влияния на избранников народа. Фагерхольм, являвшийся опытным деятелем парламента и членом правительства Рангеля и в силу этого обладавший широким политическим кругозором, считал, что премьер-министр все же не стремился отстранить парламент, ему просто не удалось установить с ним деловые контакты, поскольку он не был знаком с механизмом парламентской деятельности. Сказанное относится и к министру обороны Валдену, который, будучи крупным промышленником, привык единолично принимать решения: его стиль руководства не без основания характеризовался как патриархальный. Такого рода отношение к парламенту, естественно, не нравилось, но Валдену все же удавалось проводить через него собственные хорошо аргументированные инициативы.

Наиболее жесткой критике в парламентских кругах подвергался министр иностранных дел Виттинг. Его шведоязычный товарищ по партии и в то же время политический оппонент К.О. Фрич в своей работе (1945) характеризовал его черными красками, равно как и социал-демократ Войонмаа в своей переписке. Даже Фагерхольм писал с раздражением: «Виттингу было крайне сложно добиться доверия парламентской комиссии по иностранным делам. Он обладал исключительной способностью выдавать неточные сведения, что же касается правды, то на нее он был, мягко говоря, очень скуп».

Однако Аптон отмечает, что президент Рюти в известном смысле ценил своего министра иностранных дел. На процессе по делу над военными преступниками последний сказал о Виттинге, между прочим, следующее: «Он был очень умен и за словом в карман не лез». Видимо, министр иностранных дел, вполне владевший финским языком, но предпочитавший, тем не менее, шведский и немецкий, облекал свои выступления в парламенте в столь замысловатые и юмористические формы, что народные депутаты с трудом его понимали. И поскольку парламентарии к тому же расценивали подобные выступления как проявления снобизма и издевки, стремление к чрезмерному засекречиванию фактов, отношения между ними и министром иностранных дел не выстраивались. Это скорее затрудняло внешнеполитическую деятельность парламента, чем министра.

Участие парламента в решении вопросов внешней политики страны лучше всего характеризуют протоколы комиссии по иностранным делам. Формально она действовала весьма активно: за первую половину года она провела 17 заседаний. Из них значительная часть была посвящена рутинному обсуждению заключенных с дальними странами торговых или финансовых соглашений: 8 января — Турция, Болгария, Румыния; 14 февраля — Словакия, Югославия; 16 мая — Франция, Португалия; 17 июня — Испания, Нидерланды, Бельгия, или же проведению выборов — заседания 7 и 14 февраля.

Жаркая дискуссия развернулась по внешнеполитическому разделу отчета правительства за 1940 г. В течение трех недель состоялось семь заседаний (14.3., 18.3., 21.3., 27.3., 28.3., 2.4. и 4.4.). Доклад правительства депутатов не удовлетворил, они потребовали дополнительных разъяснений от политиков, связанных с Зимней войной. В результате 27 марта Таннер сообщил комиссии по иностранным делам о начале мирных переговоров. 2 апреля по этому же вопросу заслушали Эркко, Виттинг доложил о соглашении по транзиту. Дискуссии о политике периода Зимней войны, содержания которых эти протоколы не раскрывают, привели к вялому компромиссу. Лишь кратким и бесцветным заявлением от 4 апреля комиссия посчитала, что правительство проводило верную политику и выразило надежду на оживление балтийской торговли с Советским Союзом, Германией и Швецией, а также через Петсамо с другими странами.

Оставшиеся пять заседаний, одно в течение каждого месяца (10.1., 18.2., 12.3., 14.5. и 13.6.), созывались для того, чтобы заслушивать Виттинга действительно о важных вещах, о разнообразных требованиях Советского Союза (о никеле, о передаче станочного оборудования эвакуированных с территории Карелии заводов, о компенсации «ущерба», о пограничных неурядицах и торговле), а также об отношениях с Германией и Швецией. Если принять во внимание, что парламент через свою комиссию по иностранным делам не имел возможности детально влиять на постоянно меняющуюся внешнеполитическую ситуацию, а мог только в самых общих чертах определять положение Финляндии в этом пространстве, число заседаний комиссии представляется вполне достаточным. Критика в первую очередь была направлена на «обтекаемость» и неопределенность предоставляемой депутатам информации и связана с тем, что комиссия по иностранным делам обычно ставилась перед свершившимся, фактом и в результате она не могла использовать свои конституционные права. Некоторые исследователи прямо обвиняют правительство и главную ставку в сознательном отстранении парламента от внешней политики (Руси, 1982). Несмотря на соблюдение внешне корректных форм, парламент в ходе сессии 1940–1941 гг. вопреки духу закона фактически держали в стороне от важнейших внешнеполитических решений. Это не касалось рутины.

Такая оценка не меняется оттого, что с парламентскими кругами поддерживались регулярные контакты по иным каналам. Дело в том, что премьер-министр Рюти во время Зимней войны взял за обыкновение информировать председателей парламентских фракций и руководство парламента, а также председателя комиссии по иностранным делам о важных проблемах страны. Эти неофициальные, но важные совещания продолжались и в период президентства Рюти, когда данная задача была возложена на премьер-министра Рангеля. В этом узком кругу говорилось, конечно, больше, чем в комиссии по иностранным делам и верхушка политической элиты владела информацией лучше, чем рядовые парламентарии. Конечно же, эта информация, носившая строго доверительный характер, не выходила за пределы этого круга. Германский посол Блюхер получил от Виттинга (11 июня) сведения о том, что председатель социал-демократической партии Таннер и член этой же партии председатель парламента Хаккила «вполне владеют информацией о ситуации». Но на большом совещании 16 июня они ни словом не обмолвились о ней своим товарищам по партии. Очевидная причина заключалась в обещании хранить тайну.

Тот факт, что политическая верхушка информировалась лучше иных политиков, совершенно не означало возможности парламента решать вопросы в установленном законом порядке. Это означало лишь то, что правительство могло не бояться серьезного противодействия со стороны различных партий, которые в целом поддерживали его основную политическую линию.

В отдельных случаях парламентские фракции в ответ на свои просьбы получали возможность заслушивать премьер-министра или министра иностранных дел или посылали к президенту и правительству депутации, иногда совместные от нескольких партий, для выражения собственной позиции по тем или иным вопросам. Такая практика была особенно характерна для кризисных моментов мая-июня 1941 г. Но на ход событий даже встречи по торжественным случаям повлиять не могли. Ими лишь успокаивали общественное мнение.

Формально после окончания Зимней войны у Финляндии была возможность вернуться к мирному положению, т. к. большая война пока еще велась далеко от ее территории. Но этого не произошло. Поскольку юридическое сохранение военного положения существенно расширяло полномочия правительств, находившихся у власти во время перемирия, то этот вопрос стал предметом обсуждения в ходе процесса по делу над военными преступниками. Как Рюти, так и Таннер оправдывали сохранение военного положения соображениями практического характера. Президент отмечал, что из-за напряженной ситуации, стратегической невыгодности новой границы и ее необустроенности необходимо было держать под ружьем более чем 100-тысячную армию. Рюти вспоминал, что какие-то разговоры с министром внутренних дел фон Борном об отмене военного положения имели место. Таннер сообщал, что по этому вопросу неоднократно велись разговоры, как в правительстве, так и в парламентских кругах. Но из-за изменившихся условий идея об отмене военного положения не находила поддержки, поскольку помимо прочего считалось необходимым приступить к реорганизации обороны страны. Об этом деле допрашивались и другие свидетели, но они ничего не могли вспомнить. В ходе обсуждения вопроса о чрезвычайном законе в марте-апреле 1941 г. и подготовке в июне 1941 г. закона об управлении страной в условиях военного времени стало очевидным, что за отмену военного положения после заключения Московского мира наиболее последовательно выступали только парламентарии шведской партии и левые социал-демократы.

Поскольку сохранение военного положения предполагало пребывание главнокомандующего на своем посту, а трибунал, занимавшийся делом военных преступников, сознательно уклонялся от критики Маннергейма, являвшегося в то время президентом страны, то обсуждение вопроса о военном положении в решениях суда прекратилось без каких-либо юридических последствий. Однако публичное обсуждение этой проблемы даже после войны свидетельствует о том значении, которое она имела для властных полномочий правительства. В современных исследованиях встречаются и крайне резкие оценки: закон о военном положении «сделал возможным концентрацию власти, милитаризацию общества, сохранение жесткой цензуры, запрещение забастовок и подавление левых сил…»

По своему содержанию закон о военном положении и изданный на его основе указ о губернском и полицейском управлении в условиях чрезвычайной ситуации (13.10.1939.) носили весьма односторонний характер. Они позволяли значительно проще и быстрее, чем в мирное время, решать военные, административные и полицейские задачи, но решение экономических проблем требовало значительно более длительного обсуждения. Так, правительство не могло воспрепятствовать повышению платы за аренду, перевозки и различные услуги или же регулировать платежный оборот с зарубежными странами и банковские операции. С этой целью правительство Рюти уже 3 декабря 1940 г. предложило ввести «Закон о регулировании экономической жизни в чрезвычайных условиях», или так называемый чрезвычайный закон. Он заменил бы многочисленные аналогичные постановления одним законодательным актом, на основе которого правительство могло бы управлять экономической жизнью. Правительство Рангеля таким образом воспользовалось наследством своих предшественников.

Отношение к проекту было различным. Крайне правые и социал-демократы быстро поняли, что чрезвычайный закон усиливает влияние государства на экономическую жизнь страны, и поэтому они могли бы его поддержать. Социал-демократы, тем не менее, противились параграфу, который давал правительству право на запрещение забастовок в военное время. Коалиционеры поддержали закон, поскольку увидели в нем возможность усилить позиции экономистов-профессионалов; в условиях военного времени личный интерес должен был отойти на задний план. Шведы представляли в рафинированном виде традиционную буржуазно-либеральную идеологию, полагая, что предоставление правительству столь значительных полномочий нарушит права личности. Аграрный союз опасался, что кабинет использует свои возможности для установления слишком низких цен на продукты сельского хозяйства или даже приступит к реквизициям. Советская пропаганда воспользовалась моментом и попыталась внушить сельскому населению Финляндии, что ему грозит коллективизация (!). Чрезвычайный закон уже на ранней стадии обсуждения был обречен на долгий летаргический сон в раздираемой противоречиями конституционной комиссии парламента.

В парламентской фракции Аграрного союза проект исключительного закона представлял 6 марта 1941 г. депутат Кекконен. Он отметил, что парламент может влиять на установления, изданные на основе чрезвычайного закона, в отличие от аналогичных решений, увидевших свет на основе закона о военном положении. Подавляющая часть выступивших была против закона. Председателю Пилппуле удалось все же провести решение о том, что вопрос остается открытым и члены Аграрного союза в конституционной комиссии действовали в духе этого решения.

Подготовительная комиссия социал-демократической фракции обсуждала чрезвычайный закон 11 марта 1941 г. Часть депутатов поддерживала предложение Фагерхольма об изменениях, сделанное им в конституционной комиссии. Они предполагали учреждение согласительной комиссии в том случае, если забастовка прекращается на основе принимаемого закона. Другие по-прежнему выступали за полную отмену параграфа о забастовках, хотя в таком случае возникала опасность того, что Аграрный союз потребует отклонения всего законопроекта. Фагерхольм подчеркнул, что даже при отклонении параграфа у правительства есть возможность, используя закон о военном положении, положить конец трудовым конфликтам. Подготовительная комиссия восемью голосами против пяти высказалась за компромиссный вариант.

Парламентская фракция шведской партии первый раз обсуждала чрезвычайный закон 12 марта. Протокол гласил: «все выступили против». На собрании 3 апреля была высказана надежда на внесение улучшений в ходе обсуждения на большой комиссии.

На парламентской фракции Коалиционной партии депутат Хорелли 13 марта 1941 г. разъяснял содержание чрезвычайного закона и говорил о порожденных им сомнениях. Признавая, что закон в решающей степени ограничивает контрольные права парламента, он, тем не менее, высказался за его одобрение. Линкомиес предположил, что отклонение закона вызовет недоумение зарубежных стран. Его следует ввести не до конца года, а на более продолжительное время. В итоге длительной дискуссии Карес выступил за принятие закона в виду деятельности коммунистов, Вирккунен также высказался за его одобрение.

Проект закона был утвержден в конституционной комиссии 18 марта 1941 г. с перевесом всего в один голос, к протоколу были приложены три протеста. На первое пленарное обсуждение закон поступил 1 апреля 1941 г. Председатель конституционной комиссии Хорелли в своем пространном выступлении рекомендовал его одобрить, особо отметив, что закон крайне необходим в случае прекращения военного положения. Утверждение о том, что правительству предоставляются слишком большие полномочия, не соответствует действительности. Напротив, закон ограничивает его права, поскольку носит временный характер.

Премьер-министр Рангель, высказав сожаление в связи с тем, что закон лежал без движения четыре месяца, призвал к быстрому его рассмотрению. Мотивация лежала в обострявшейся международной обстановке. Его поддержали своими выступлениями министр сельского хозяйства Каллиокоски и министр по социальным делам Фагерхольм.

Началась продолжительная дискуссия (протоколы насчитывают свыше 30 страниц печатного текста). Оппозиция шведов подкреплялась прежде всего аргументами государственного устройства, тогда как социал-демократы, которые в целом благоволили к данному закону, защищали как теоретическое, так и практическое право на забастовки. Официальная позиция Аграрного союза при известных колебаниях также была в пользу закона. Поддерживавшие его правые депутаты говорили о серьезности военного положения, в этой обстановке правительство должно было иметь прочные тылы. Обращалось внимание на то, что парламент отказывается от своих прав лишь временно и у него остаются возможности контроля над правительственными распоряжениями после их обнародования. Примерно в таком же духе и столь же продолжительно проходило второе пленарное обсуждение 22 апреля 1941 г. Значительное количество сделанных поправок возвратило закон на повторное рассмотрение в большую комиссию.

На заседаниях шведской парламентской фракции 17 и 18 апреля вновь шла речь о чрезвычайном законе. Была создана комиссия по внесению в него изменений. Многие требовали, чтобы шведская фракция голосовала против придания законопроекту срочный характер. На третьем заседании фракции 22 апреля постановили: если не удастся внести предлагаемые существенные изменения, то фракция должна следить за тем, чтобы закон не приобрел срочный характер. Попытка продвинуть вперед окончательное рассмотрение закона была предпринята 16 апреля на совместном совещании социал-демократов и Аграрного союза. Но она успеха не имела. По мнению аграриев, социалисты, считавшие крайне важным принятие данного закона, должны были бы поддержать их требование о внесении изменений в параграф о быстрейшем обустройстве переселенцев.

На годичном собрании центрального союза коалиционеров 23 апреля 1941 г. Линкомиес охарактеризовал процедуру обсуждения чрезвычайного закона следующим образом: «Сейчас в парламенте обсуждается чрезвычайный экономический закон. Фракция придерживается того мнения, что в современных условиях правительству необходимы широкие экономические полномочия и поэтому она способствовала принятию закона… Можно сказать, что принятие закона станет определенным поворотным пунктом в жизни нашей государственности, поскольку парламент будет вынужден передать весьма существенный объем своих полномочий. Но, по крайней мере, коалиционная партия не должна об этом сожалеть и противиться».

В тот же день состоялось решающее заседание аграрной фракции. После оживленной дискуссии закон был поддержан голосами 17 депутатов против 16. Социал-демократы на своем заседании 17 апреля обсуждали предложения премьер-министра о том, чтобы закон сохранял свою силу на протяжении всего 1942 г., а не до конца текущего 1941 года. Дискуссия закончилась голосованием, в ходе которого правительственное предложение одержало победу (23:12).

Третье обсуждение закона в парламенте 29 апреля 1941 г. началось с предупреждения премьер-министра Рангеля о том, что исход голосования напрямую связан с вопросом о доверии правительству. Но, несмотря на это, представитель шведской фракции Эстландер, поддержанный Эстерхольмом, призвал к отклонению закона. Третье общее и темпераментное обсуждение закона, столь же продолжительное, как и предыдущие, повторившее уже заявленные партийные позиции, проходило в большом зале парламента. Можно таким образом утверждать, что народные избранники полностью отдавали себе отчет в государственно-правовой и практической значимости обсуждаемого вопроса и отнеслись к нему со всей ответственностью. Голосование подвело черту. За придание закону срочный характер было подано 149 голосов, 29 — против и 2 бюллетеня оказались пустыми. При этом 19 депутатов не приняли участия в голосовании. Закон утвердили 147 голосами против 33 и при 2 воздержавшихся. При этом голосовании отсутствовали 17 депутатов. Правительство Рангеля победило. Президент Рюти подписал чрезвычайный закон 6 мая 1941 г.

Принимая во внимание выявившиеся в среде шведов, аграриев и социал-демократов оппозиционные настроения, можно сказать, что чрезвычайный закон был одобрен и пролонгирован до конца 1942 г. все же из-за стремления парламентских фракций ведущих партий сохранить свое внутреннее единство. Никто из них — как заметил Линкомиес на годичном собрании коалиционеров — не осмелился взять на себя ответственность за правительственный кризис в условиях напряженной международной обстановки.

Планировавшийся в качестве кратковременной меры чрезвычайный закон стал оказывать, тем не менее, очень длительное воздействие на жизнь страны. С отменой в 1945 г. военного положения чрезвычайный закон постоянно возобновлялся, так что правительство регулировало экономическую жизнь на основе его принципов вплоть до 1956 года.

Если чрезвычайный закон предполагал «нормальную» централизацию экономической власти на период войны, то весной 1941 г. в официальных сферах рассматривались и более далеко идущие предложения.

Во время Зимней войны чиновники обратили внимание на противоречия в планах, касавшихся эвакуации и защиты мирного населения. Это привело к трениям между гражданскими и военными официальными лицами. Поэтому государственный совет учредил 1 ноября 1940 г. комитет, в задачу которого входила подготовка предложений по: