— Он только что подал заявление об уходе, — сказал я, меняя трусы на пижаму.
Она села в кровати, изумленно округлив глаза.
— Правда?
Я кивнул.
— А почему?
— Он сказал, что это из-за тебя. Что ему нужно больше времени, чтобы быть тебе отцом.
Она расхохоталась.
— Вот это да! Всю жизнь я мечтала, чтобы он меня заметил, и вот теперь, когда он мне больше не нужен, он решил поиграть в папочку.
— Он тебе больше не нужен?
Она кивнула и медленно проговорила:
— Теперь — нет. Теперь у меня есть ты. Ты для меня все: отец, брат, любовник.
Она прижалась к моей груди. Вдруг я ощутил прилив сострадания и ласково погладил ее мягкие каштановые волосы. Уж я-то знал, каким одиноким можно быть в девятнадцать лет.
Мысленно я проклинал Амоса Уинтропа, Джонаса Корда и всех мужчин, которые слишком эгоистичны и заняты, чтобы быть отцами своим детям!
Мы с Моникой обвенчались на следующий день в маленькой церквушке в Рено.
4
В прозрачной воде мелькнула фосфоресцирующая тень, и я повел яркую блесну. Инстинкт подсказывал мне, что рыба моя. Все сходилось: вода, неясные тени от прибрежных деревьев, сине-зеленая с красным кончиком блесна… Еще секунда — и она клюнет. Я приготовился, и тут сзади меня окликнула Моника:
— Джонас!
Форель стремительно ушла на дно. Еще не обернувшись, я понял, что медовый месяц закончился.
— В чем дело? — проворчал я.
Она стояла на берегу в шортах, с красными коленками и облупившимся носом.
— Звонят из Лос-Анджелеса. Женщина. Она не назвала себя.
Я обернулся к речке. Там ничего не блестело. Рыба уплыла. На сегодня рыбалка окончена.
— Скажи, я сейчас.
Моника кивнула и ушла в коттедж. Я быстро смотал спиннинг. Интересно, кто это. Об этом домике в горах почти никто не знает.
В детстве я приезжал сюда с Невадой. Отец все обещал с нами съездить, да так и не выбрал время.
Войдя в коттедж, я взял трубку.
— Алло!
Раздался щелчок, а потом зазвучал знакомый голос:
— Джонас, это я.
— Рина?!