Я яростно выругался и поехал на завод, позади которого держал свой старый самолет. Забираясь в кабину, я был еще зол и успокоился только на высоте тысячи метров, взяв курс на Лос-Анджелес.
5
Я посмотрел на папку со сценарием, затем на Рину. Прошедшие годы никак не сказались на ней. Она осталась такой же сильной и стройной, а высокая грудь напоминала скалы на краю каньона, и я знал, что она по-прежнему упруга. Изменились только ее глаза — в них появилась уверенность, которой прежде не было.
— Не привык я читать, — сказал я.
— Так я и подумала, — ответила она, — поэтому договорилась, чтобы тебе прокрутили картину. Нас уже ждут.
— Давно ты здесь?
— Полтора года, с тех пор как вернулась из Европы.
— Жила у Невады?
Рина кивнула.
— Ты с ним спишь?
— Да. — Она не пыталась уйти от ответа. — Мне с ним хорошо.
— А ему с тобой хорошо? — спросил я.
Она не отвела взгляда.
— Надеюсь. Но какое это имеет значение? Тебе же все равно…
— Просто любопытно, — проговорил я, вставая и бросая сценарий на стул. — Мне интересно, что нужно для того, чтобы удержать тебя?
— Ты думаешь не о том, — быстро проговорила она.
— Тогда что? Деньги?
— Нет, — она покачала головой. — Мужчина. Настоящий мужчина. С юнцами у меня никогда не получалось.
— Может, со временем и у меня получится, — сказал я. Она меня задела.
— Ты же пять дней назад женился!
Секунду я смотрел на нее, чувствуя, как меня охватывает привычное возбуждение.
— Пошли, — коротко бросил я. — Я не собираюсь сидеть здесь всю ночь.
Я сидел в затемненной комнате — Рина по одну сторону от меня, Ван Эльстер — по другую. Рина сказала правду. Картина была великолепна, но только благодаря Неваде. Присущая ему внутренняя сила служила стержнем фильма, и оторваться от экрана было невозможно. Я всегда ощущал в нем эту силу, но в фильме она проявлялась особенно ярко. Он появлялся в картине шестнадцатилетним парнишкой, а в конце уезжал в горы двадцатипятилетним мужчиной. И на протяжении всего фильма я ни разу не вспомнил о его настоящем возрасте.
Когда зажгли свет, я откинулся в кресле и закурил, все еще не избавившись от впечатления, которое на меня произвела эта картина. И все же чего-то не хватало. И тут я ощутил это в собственных чреслах. Повернувшись к Ван Эльстеру, я заметил:
— В фильме почти нет женщин, за исключением той «жрицы любви» в Новом Орлеане и дочки преступника.
Ван Эльстер улыбнулся.
— В вестерне есть определенные правила. В частности, это касается женщин.
— Почему?
— Считается, что следует сохранить образ чистого, сильного мужчины. Герой может совершать любое преступление, кроме прелюбодеяния.
Я встал и рассмеялся.