Метеоры: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Поиграем в Бепа? Властная и ритуальная формула повергала нас на восточный ковер друг против друга, мы, одинаковые и в то же время далекие, различающиеся по месту, занимаемому в пространстве, как два акробата, которые смотрят друг на друга, их ноги слегка расставлены, они собраны, глаза смотрят в глаза, руки переплетены — и вот монотонный бой барабана неожиданно извещает, что номер начинается. И два похожих тела неотвратимо соединяются и образуют одну из пяти фигур, обязательных в этой большой игре близнецов.

Эта игра имеет только один финал: мы отвергаем Землю обычных людей, мы смываем грязь диалектической атмосферы, которой мы дышали против желания, во время нашего падения во Время, мы восстанавливаем нашу вечную идентичность, неподвижную, неизменную, она — наше первоначальное состояние.

Беп, когда в него играешь, диалектическая игра. Атакованный испорченностью мира, он дает себя увлечь на путь, общий для всем предшествующим поколениям. Наша юность была по праву вечной, неизменной, не подверженной порче, никакое пятно не могло испоганить ее сияния, никакая ссадина. Но Беп забыл эту фундаментальную истину, пожелав стать мужем, отцом, дедушкой…

Ему не удалась эта метаморфоза. Вовлеченный в диалектический процесс, он пережил только его первую фазу, обручение и свадебное путешествие, фазу бродяжничества, блужданий, отвечающую императиву экзогамии. Но если путешествие превращается в брачный полет насекомых, а однажды оплодотворенная самка расположена… Ну уж нет, избавившись от невесты, Жан никогда не узнает оседлого счастья семейного очага, монотонных радостей верности, шумных удовольствий отцовства. Жених без невесты обречен на вечное свадебное путешествие. Малыш Жан, я знаю, где ты! Если бы я пожелал тебя найти, то искал бы не под юбкой Софи. Вы очень мудро решили, ты и Софи, провести свадебное путешествие в Венеции. Это была твоя идея, и Софи не протестовала против ее банальности, потому что она была покорной конформисткой. Сейчас, когда я пишу эти строки, ты выходишь из поезда на Stazione[10] Санта-Лючия. Как настоящий бродяга, ты не взял с собой багажа. Ты первый ставишь ногу на борт motoscafo,[11] который отвезет тебя на другой конец Большого Канала. Ты смотришь на проплывающие перед тобой театральные фасады дворцов, у каждого свой собственный причал и изукрашенные цветной спиралью шесты, к которым привязаны гондолы, как непослушные лошади, но твои глаза видят только тяжелые и взбаламученные воды, взбиваемые веслами и винтами, как черное молоко.

ГЛАВА XV

Венецианские зеркала

Поль

Когда я приземлился этим утром в аэропорту Марко Поло, дождь лил как из ведра. Отказавшись прятаться в кабину вапоретто, где толкалась космополитичная толпа, я остался на палубе. Все сорок пять минут, пока длился маршрут, я глядел на проплывающие мимо сваи, с навершиями в форме касок, обозначавших фарватер, на каждой из которых сидела чайка. Никто не приезжает в Венецию, чтобы узнать этот город, она — часть воображаемого мира любого европейца. Сюда приезжают, чтобы вспомнить уже знакомое лицо города. Эта дорога, обозначенная шестами, вбитыми в ил лагуны, была чем-то вроде дороги из белых камешков, бросаемых Мальчиком с пальчик, чтобы найти путь домой, к родителям. Для среднего западного европейца нет города более предсказуемого, предвкушаемого, чем Венеция.

Мы плыли по Большому Каналу — и каждый из нас будто возвращался в свой собственный сон и радостно приветствовал знакомые черты, предвещавшие приближение родного города. Сначала голуби взмыли в воздух все вместе, совершили круг над корабликом и исчезли, взмахнув крыльями, подобно голубю Ноева ковчега. Потом гондола прорезала пелену дождя — наша первая гондола, в длину одиннадцать метров, в ширину — полтора, черное лакированное дерево, маленький букет искусственных цветов, воткнутый, как бандерилья в загривок зверя, в щель верхней палубы, на носу ferro[12] из стали, его шесть зубцов символизируют шесть кварталов Венеции. Дождь наконец прекратился. Луч солнца, как шпага, прорезал туман, в котором мы проплывали, и вонзился в белый купол, окруженный хороводом статуй церкви Санта-Мария делла Салюте. Кораблик остановился, и только тогда, повернувшись, я поприветствовал, как старую знакомую, колокольню Сан-Марко, две колонны Пьяцетты, аркады Дворца дожей…

Я отделился от толпы, теснящейся на набережной. Меня удержала тоска, я предчувствовал, что должно случиться. Я «узнал» Венецию… Это был первый ритмический удар, задавший отныне тон моей жизни. Со вторым ударом, я буду «узнан» Венецией.

Я сделал несколько нерешительных шагов по мостику. Он был не длинный. Швейцар в красном жилете приблизился ко мне и, улыбаясь, забрал мой чемодан.

— Я знал, синьор Сюрен, что вы вернетесь. В Венецию всегда возвращаются!

Я почувствовал укол в сердце, в его глазах мелькнул свет узнавания, отчуждающий меня от самого себя, блеск, подобный тому, что сверкнул в глазах Софи, ранив меня в первый раз… Он принял меня за моего брата. Хотел я того или нет, он воплотил в жизнь мою идентичность с Жаном.

В отеле «Бонвекьяти» меня приняли как блудного сына и обещали, что я опять поселюсь в той же комнате — чистой и светлой.

— Она вас преданно ждала, синьор Сюрен, — польстил консьерж.

Действительно, комната номер 47 была светлой, окно выходило на крыши, прямо над переулком Гольдони, узким, как горная расселина, смотрел ли я на нее своими глазами или глазами брата? Я взглянул на кровать — немного узковата для того, чтобы называться супружеской, как раз подходящая для близнецов. Люстра из стекла с прожилками, бело-розовая, как будто висящий под потолком торт, маленькая ванная, хрупкий секретер, мой взгляд задержался на карте Венеции, висящей на стене. Я узнал две протянутые друг к другу ладони — правая повыше левой, разделенные голубой змеей Большого Канала. Вокзал находился в основании указательного пальца правой, Санта-Мария делла Салюте на конце большого пальца левой, площадь Святого Марка у правого запястья… Если у меня было малейшее сомнение в моей миссии, ради которой я приехал в Венецию, то теперь оно исчезло: двойной ключ от этого города был преподнесен мне в день прибытия на бархатной подушечке.

Что еще делать в Венеции, если не осматривать ее? В обычном понимании мое «узнавание» Венеции как старой знакомой деградировало в простое туристическое времяпрепровождение. Будем же туристами среди туристов. Сидя на террасе остерии, медленно прихлебывая капуччино, я наблюдал стада визитеров, ведомых гидами, размахивавшими, чтобы собрать подопечных, флажками, или раскрытым зонтом, или огромным искусственным цветком, или пером для смахивания пыли. Эта толпа была оригинальна. Она не походила на ту, что летом змеится в узких улочках Мон-Сент-Мишеля — единственную, с которой я мог сравнивать, но думаю отличная и от тех, что осаждают пирамиды Гизы, или Ниагарский водопад, или Ангкорский храм. Попытаемся охарактеризовать венецианского туриста. Первый пункт: эта толпа не профанирует Венецию. Некогда самые привлекательные для туристов места были посвящены одиночеству, медитации или молитве, в таких местах величественный или заброшенный пейзаж пересекается духовной вертикалью. Поэтому космополитичная и фривольная толпа как бы аннигилирует то, ради чего она туда явилась. Ничего похожего здесь. Венеция, благодаря своему вечному гению, привлекает к себе пеструю, веселую волну иностранцев на каникулах, богатых до отвращения. Этот туристический прилив функционирует в двенадцатичасовом ритме, слишком быстро на вкус владельцев гостиниц и рестораторов, жалующихся на то, что посетители, прибывшие утром, вечером уже уезжают, не тратясь даже на лимонад и привозя с собой нехитрую снедь. Однако эта толпа совсем не портит город, в любое время года посвященный карнавалам, туристам и распродажам. Она — составная часть незабываемого спектакля, как об этом свидетельствуют два маленьких льва из красного мрамора в Соборе, на их потертые хребты взгромождались пятьдесят поколений детей со всего света. Они, эти львы — веселый и детский вариант ног статуи святого Петра, истертой миллионами поцелуев пилигримов.

Когда туристам надоедает бегать по улочкам, церквям и музеям, они усаживаются за столиками уличных кафе и рассматривают… туристов. Одно из главных занятий туристов в Венеции — разглядывание самих себя в тысячах интернациональных перевоплощений, постоянная игра — угадывание национальной принадлежности туристов. Это доказывает, что Венеция город не только зрелищный, а и зеркальный. Она отражается в своих водах, и ее дома — отражения самих себя, погруженных в воду. Она театральна по самой своей сущности и поэтому Венеция и образ Венеции являются одновременно, они неразделимы. Поистине есть отчего растеряться художникам. Как рисовать Венецию, которая сама по себе картина? Конечно, был Каналетто, но он не занимает первого места среди итальянских художников. В качестве реванша — нет в мире места, где бы в таких же количествах употреблялась фотопленка. Турист — не творец, он прирожденный потребитель. Объекты на каждом шагу, только успевай копировать. Но в основном он фотографирует самого себя — перед мостом Вздохов, на лестницах Сан-Стефано, в гондоле. Его «сувениры» на память о Венеции — это автопортреты.

Стоит свернуть с площади Сан-Марко и обойти Дворец дожей — и вот ты уже на мосту Вздохов. Он ведет прямо в мастерскую старого Мурано. Это — царство стекла. В первом этаже перед раскаленными печами мастера вертят на конце длинной трубки тестообразную беловатую массу. Когда огромная радужная капля как бы прилипает к трости, вращение останавливают. Рабочий дует в трубку, и капля превращается в лампочку, в пузырь, в шар. Это зрелище поражает воображение, потому что развивается вопреки логике вещей… Печи, тесто, варка, формование, да, это можно поначалу принять за хлебопекарню. Но в то же время ты знаешь, что это тесто из стекла, и пары, поднимающиеся от него, да и сама его консистенция явно подозрительны и несъедобны. Впрочем, все этапы рождения флакона, бутылки, бокала состоят из ряда довольно парадоксальных действий, таких как продавливание дна с помощью железного стержня, моделирование горлышка щипцами, укрепление стенок валиком и прикрепление тонкой спирали, которая становится ручкой бокала в виде шнурочка или косички.

Стекло, мучимое и униженное огнем, тростями и щипцами на первом этаже, обретает свою сущность и суверенность на втором этаже. Там оно становится холодным, твердым, хрупким, блестящим. Это его основные свойства. Но чтобы сделать стекло гибким, лоснящимся или мутным, его нужно подвергнуть ужасному насилию. В выставочных помещениях стекло расцветает во всей своей ледяной и причудливой надменности.

Сначала мы видим потолок, расцветший люстрами, фонарями и светильниками всех видов и цветов — мраморные, яшмовые, филигранные, светло-зеленые, голубовато-сапфировые, розовые, как семга, — но все они, как будто подслащенные, подкисленные, сливаются в одну большую карамель, твердую и прозрачную. Большой цветок из кристаллических медуз, мечущий на наши головы засахаренные стрекала, мерцающие стеклянные трубки органа, вокруг которого плавают связки глазурованных щупалец, зеркальные оборки, все в заиндевевших кружевах.

Но эти обширные комнаты гораздо больше своим престижем и загадочностью были обязаны обилию зеркал, умножавших их, дробивших и вновь составлявших в единое целое, вселявших безумие в пропорции. Они искривляли плоскости и делали перспективу бесконечной. Много было цветных — цвета морской волны, голубоватых или позолоченных, что делало зеркала еще более похожими на замерзшую воду. Одно из них особенно привлекло мое внимание. Скорее его рама, чем само по себе, так как эта рама, составленная из маленьких зеркал, ориентированных в разных направлениях, была непропорционально велика и доминировала над овальным зеркалом, которое окружала. Я остановился перед подобием самого себя, затерявшись в глубине его блеска, подавленный бесконечностью образности, заключенной в нем.

— Я вижу, месье Сюрен, что вы еще не уехали и что вы наконец оценили зеркала, которые так ненавидели раньше.

Это был улыбающийся, маленький, лысый и усатый человек. Его сильный итальянский акцент только подчеркивал замечательную легкость, с которой он говорил по-французски.

— Правда, пришлось отложить свой отъезд из-за погоды. Если она не слишком хороша здесь, что же делается в других местах? — ответил я осторожно.

— Могу вам доложить о какой хотите стране, месье Сюрен. В Лондоне — туман, в Берлине — дождь, в Париже — мелкая изморось, снег в Москве, в Рейкьявике уже ночь. Так что вы хорошо сделали, задержавшись в Венеции. Но если вы хотите побыть здесь еще, мой совет: не слишком вглядывайтесь в это зеркало.

— Почему? Это волшебное зеркало?

— Оно самое венецианское из всех представленных в этом салоне, месье Сюрен. И думаю, именно поэтому оно не внушает вам того ужаса, который вы испытываете обычно от присутствия зеркал, как вы мне рассказывали.

— И что же в нем такого венецианского, чего нет в других?

— Его рама, месье Сюрен. Эта огромная рама, непропорциональна настолько, что заставляет почти забыть зеркало, теряющееся в ней. Мы видим, что эта рама составлена из большого количества зеркал, кривых во всех смыслах. Самолюбование здесь невозможно. Едва ваш взгляд сосредоточится в центре, на вашем лице, как он уже отброшен вправо, влево, вверх, вниз боковыми зеркалами, каждое из которых по-разному отражает ваш облик. Это зеркало с заносом, оно забавляет, оно — центрифуга, которая уносит на периферию все, что в нем появляется. Конечно, это зеркало особенно характерно. Все венецианские зеркала, впрочем, наделены этим свойством центробежности, даже самые простые, самые примитивные. Венецианские зеркала никогда не отражают никого в том виде, каков он в реальности. Это — кривые зеркала и смотреть в них нужно немного сбоку. Конечно, в них есть притворство, шпионство, но они спасают вас от опасности угрюмого и стерильного созерцания самого себя. Если бы Нарцисс смотрелся в венецианское зеркало, он был бы спасен. Вместо того чтобы быть поглощенным своим отражением, он бы поднялся, затянул пояс и отправился бы гулять по миру. Мифы бы изменились: Нарцисс стал бы Улиссом, Вечным жидом, Марко Поло, Филиасом Фоггом…

— Значит, они влекут нас к кочевому образу жизни…

[10] Станция (ит.).

[11] Моторная лодка (ит.).

[12] Оружие, секира на носу гондолы (ит.).