Метеоры: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

За горстку долларов они купили арпан пустыни на берегу моря. Потом они копали, чтобы найти там воду. Поставленный под деревьями ветряк, вращавшийся с необычайным оживлением, как игрушка гигантского младенца, помогал чистой воде, предварительно налитой в цистерну, разбегаться по сети маленьких ручейков (закрывавшихся и открывавшихся маленькими затворами) по саду. Потом они сажали и строили.

Творение началось. С тех пор оно не прекращалось, так как этот дом и сад противостояли окружавшей их неподвижной и вечной пустыне. Они вели погодный регистр, на свой манер, записывая все, что приходило и уходило, росло и уменьшалось, увядание и расцвет.

Человек — непрозрачный и слабый, если ему удается построить дом, становится как бы проясненным, объясненным, распростертым в пространстве и свете. Дом — раскрытие загадки человека, который его построил, но еще и его самоутверждение, помимо структуры и прозрачности, есть еще другой аспект дома. Воздвигнутый на кусочке земли, он отнимает у земли нечто, внедряясь в нее фундаментом и погребами, он отнимает нечто и у пространства, замыкая его под крышу, окружая стенами. Пример Акселя Мунта, можно сказать, вдохновил Ральфа сделать все наоборот. Бельведеру Сан-Микеле, горделиво доминировавшему над горизонтом, он предпочел низкое, одноэтажное, переходящее в сад жилье, тонущее в зелени. Аксель Мунт хотел видеть и чтобы все видели его. Ральф не заботился о внешнем впечатлении и искал скрытности. Дом в Сан-Микеле принадлежит авантюристу, одиночке, борцу, это гнездо орла, кочевника между двумя переходами. Дом Ральфа и Деборы — это пещерка для любви. Для любви друг к другу, но также к этому краю, к земле, с которой они хотели сохранить контакт. В окна не видно ничего, кроме зелени, и свет, проникающий внутрь, прорезан рядами листьев. Это дом земной, теллурический, ветви растений влезают прямо в дом, они востребованы им, порождены медленной и долгой заботой.

Ухудшение состояния здоровья Деборы проявилось в неожиданной и обманчивой ремиссии. Она потребовала немедленного возвращения в Тунис. Казалось совершенно естественным, что я буду сопровождать их, тем более что один из двух матросов решил остаться в Венеции. Сколько дней длился переход? Десять, двадцать? Кроме коротких заходов в Анкону, Бари, Сиракузы и Сфакс, путешествие длилось как будто вне времени. Только прикасаясь к земле, мы снова обретали календарь, тоску, старение. Без колебаний признаюсь: все, что во мне, — вопреки моему желанию — разделяет одержимость Поля неподвижностью, вечностью, чистотой, все проявилось во время этого долгого оцепенения, расцвело ненадолго. Ясное, пронизанное солнцем небо, легкий северо-западный бриз погружали нас в блаженное небытие. Портшез Деборы перенесли на заднюю палубу, под плетеный навес. Большой парусник, грациозно наклоненный к лазурным волнам, женщина, превратившаяся в тень изможденная — остались только лоб и глаза, — закутанная в плед из верблюжьей шерсти, легкий трепет воды у борта, белая полоса за кормой, где мы? Как будто заключены в марине, слегка наивной, идеализированной, безвкусной. Ральф, в роли капитана, совершенно изменился, он был хозяином корабля и отвечал за все, что на нем происходило, за наши жизни. Он выпивал, но пьяным его не видели… Мы мгновенно повиновались его нечастым и точным приказам. Каждый день был пустым и до такой степени похожим на предыдущий, что, казалось, мы проживаем его снова и снова. Конечно, мы продвигались к цели, но наше продвижение — не было ли оно похожим на стилизованное, подвешенное в вечности, запечатленное в камне движение дискобола? Как будто для того, чтобы счастье мое было полным, состояние Деборы стабилизировалось. Я переживал абсолютное путешествие, вознесенное до высот непредставимого совершенства. Это путешествие было предназначено именно мне. Не помню, чтобы когда-нибудь я чувствовал такую полноту жизни. Зачем же мы в конце концов достигли цели? Как только на горизонте появился Хумт-Сук, небо заволокло тучами. У Деборы случился приступ, она стала страшно задыхаться. Когда мы высадились в Эль-Кантара, прямо в песчаную бурю, она агонизировала. В то же самое время она прервала свое молчание.

Для человека в лихорадке и состоянии одержимости, все ее высказывания были очень четкими, связными, почти разумными. Она говорила исключительно о своем саде. Она дрожала при мысли, что расстается с ним… Сад был не только ее созданием, ее детищем, но продолжением ее самой. Потом я оценил это чудо, это ботаническое изобилие в пустыне, на выжженной земле, где прежде росли только алжирский ковыль, агава да алоэ. Чудо целеустремленности — в течение сорока лет почти каждый день в Хумт-Сук прибывали выписанные ею мешочки с зернами, коробки с луковицами, деревца, закутанные в солому и, что важнее всего, — мешки с удобрениями и растительным перегноем. Но еще чудо особого рода одаренности — эта женщина, казалось, обладала даром выращивать все что угодно и где угодно. Становилось ясно при виде Деборы в саду, что речь шла о постоянном творении, я бы сказал — возобновляемом день изо дня, каждый час, как если бы Бог, создав мир, не удалился от него, а продолжал поддерживать его в бытии своим творческим дыханием, и перестань он хоть на секунду — все бы вернулось к небытию.

Сияющее солнце, триумфально сопровождавшее нас всю поездку, исчезло. С часу на час стена свинцовых облаков росла на горизонте. Увидев это, Дебора задрожала, она ломала руки, обвиняя себя, как в преступлении, в том, что так надолго покинула свой сад. Она боялась за свои олеандры, чье будущее цветение было под сомнением, если во время не удалить увядшие цветы. Она волновалась — были ли подрезаны азалии, засыпаны ли землей луковицы лилий и амариллисов, разделили ли их пополам, были ли вычищены от ряски и лягушачьей икры бассейны. Эти бассейны были предметом ее особой заботы, потому что в их водах плавали небесно-голубые нимфеи, нильские кувшинки, и вытягивавшие длинные стебли с папирусным зонтиком лазурные гиацинты, и, как венец, — крупные белые цветы лотоса, расцветающие только на один день и оставлявшие плод — забавную капсулу с дырочками, как у солонки, где потрескивали зерна, дарующие забвение. Можно было прийти к заключению, что Джерба и есть тот остров лотофагов, где спутники Улисса забыли о своей родине. Но полагаю, что одна только Дебора восстановила древнюю растительность этой земли, там нигде не найдешь лотосов, кроме как в ее саду.

Однажды ночью гроза с ужасным грохотом обрушилась на наши головы. Когда молнии на долю секунды освещали сад и позволяли увидеть, каким разрушениям он подвергается, волнение Деборы доходило до предела. Глухая к нашим мольбам, при всей ее крайней слабости, она хотела любой ценой выйти, чтобы защитить свои создания, двое мужчин с трудом удерживали ее в постели. Рассвет встал над ужасной картиной разрушения. Ветер утих, но ровный и частый дождь стучал по упавшим листьям, тогда Ральф, снова запивший, решил уступить желанию Деборы и приказал нам вынести ее наружу. Мы вчетвером подняли носилки, и они должны были бы нам показаться очень легкими, но мы были раздавлены видом агонии Деборы, которому соответствовало отчаяние погибшего сада. Мы боялись, что от вида ее уничтоженного творения у нее случится шок. Но когда мы лавировали, утопая в грязи, с тем чтобы миновать сломанные деревья незаметно для нее, она радостно улыбалась, к ней пришла спасительная галлюцинация. Ей виделся сад таким, каким он был в полном расцвете, ее лицо, по которому текли струи дождя, с прилипшими прядями волос, светилось как бы от невидимого солнца. Пришлось тащиться до песчаного края пляжа, где ей, безумной, мерещился массив португальских акантов, возносящих свои цветоносные стрелки на высоту более двух метров. Она желала, чтобы мы восхищались, проходя мимо воображаемых розовых плодов асклепии, похожих на попугаев, и химерической жалапы мирабилис из Перу, прозванной «ночной красавицей» потому, что она распускается только в сумерках. Она протягивала руки, пытаясь прикоснуться к свисающим, трубчатым, бело-розовым цветам дурмана и к голубым початкам джакаранды. Пришлось остановиться у бамбуковой беседки, с легкостью порушенной ветром, потому что когда-то египетский вьюнок обвил ее легкие стебли фиолетовыми цветочками. Наша процессия под тропическим ливнем являла бы собой прежалкое зрелище, если бы Ральф, отягощая своим опьянением безумие Деборы, не приободрял нашу растерянную команду. Я думал, что он старается просто не противоречить умирающей, но он включился в эту игру с пугающим исступлением. Он скользил в грязи, спотыкался об упавшие ветки, оступался в ирригационные канавки и несколько раз чуть не падал, едва не уронив носилки. Сделали долгую остановку в маленькой фруктовой рощице, сломанной порывом ветра. Там он с помощью корзинки, подобранной в луже, делал вид, что собирает лимоны, апельсины, мандарины и кумкваты, которые тут же отдавал Деборе. Потом, так как она беспокоилась по поводу вреда, который могут принести водным растениям плавающие черепахи, Ральф, шаря руками в грязи, пытался поймать одну из этих бестий. Поймав, он показал ее Деборе, подняв вверх движением сухим и диким, как жест механической игрушки, и положив черепаху на камень, с яростью пытался раздавить ее. Напрасно. Панцирь не поддавался. Он принужден был отыскать другой камень, швырнул его изо всех сил в черепаху, которая превратилась в магму подрагивающих внутренностей.

Эта инфернальная прогулка, должно быть, длилась бы еще, если бы я не заметил, что большие распахнутые глаза Деборы не вздрагивают от падающих прямо в них капель дождя, который все усиливался. Я остановил шествие и, прежде чем Ральф успел подбежать, закрыл глаза умершей. Когда мы приблизились к дому, то увидели, как ветвь баобаба, падая, раздавила стеклянную крышу вольера. Две райские птицы были убиты осколками стекла, остальные разлетелись.

Поль

Нужно было вернуться в Рим, чтобы сесть на самолет в сторону Туниса. Буря завивала, трепала, расчесывала, раздирала стену серых облаков. Самолет вырвался вверх из этого скопления вихрей и турбуляции, и вот, почти сразу, — лазурь, пронизанная солнцем, и спокойствие горных вершин. Хотя мы и не поднялись выше 20 000 футов, этот контраст потрясающим образом демонстрировал превосходство математического неба, управляемого звездами над бурным небом, отданным в жертву всем капризам метеоров.

В Карфагене я поднялся на борт маленького самолета, летящего в Джербу. Погода продолжала неистовствовать, и два часа полета до аэропорта Мелиты были серьезным испытанием, потому что в этот раз мы не поднимались до олимпийских высот, а плыли под облачным потолком, мечущим на нас свои газы и извержения.

Нет ничего более унылого, чем зрелище обычно солнечных краев, внезапно лишенных лазури и золота. Тонкую посадочную полосу секут дождь и порывы ветра, издалека бросаются в глаза избиваемые, униженные, осмеянные пальмы, при виде их сжимается сердце.

Когда я спрашиваю у шофера такси, может ли он довезти меня до Эль-Кантара, он интересуется — о какой из двух я говорю. Действительно, бросив взгляд на карту, я вижу две деревни под этим именем — одну на острове Джерба, другую на материке. Обе на берегу залива Бу-Грара. Они, впрочем, связаны римской дорогой, длиной в шесть километров. Я расспрашиваю его о Ральфе и Деборе, об их саде — великолепном, по словам Хами, о смерти Деборы, случившейся несколько дней назад. Он припоминает, что слышал о погребении в разгар грозы на кладбище Эль-Кантара — материковой, и решает, что мне надо именно туда.

Хами всегда проявляла странную неохоту рассказывать мне что-либо о Ральфе, Деборе, их жизни, их саде, их доме. Она выросла в семье мелких ремесленников в Агире, сама быстро нашла свое место в жизни, занявшись турбизнесом, работала с туристами всех национальностей, в особенности с немцами и американцами, которые после войны начали посещать этот маленький остров. Социологи отмечают, что благодаря приливу визитеров с севера, в жизни населения этой бедной, но солнечной местности произошел невероятный переворот. Если некоторые туземцы и замыкаются, в силу скромности или презрения, то большинство старается получить как можно большую выгоду от этой богатой «клиентуры», покупающей солнце, море, труд или тело. Хами была среди тех, кто очень быстро привык к языку и манерам новоприбывших и в конце концов интегрировался в их общество. Я полагаю, она занималась продажей изделий местных ремесленников на рынках и экспортом. Вскоре она стала декоратором в Неаполе, Риме, и, наконец, в Венеции, где мы познакомились. Дворцы города, где жил Отелло, очень соответствовали внутренней отделке в мавританском духе, а Хами была достаточно умна, чтобы никогда не забывать о своем джербианском происхождении. Несколько лет она выполняла заказы по восстановлению прекрасных венецианских жилищ.

Шестикилометровая римская дорога, связующая две деревни-близняшки, была небезопасна, шквал сотрясал машину, к тому же волны покрыли шоссе ракушками, галькой и особенно опасными наносами песка и ила.

Кладбище в Эль-Кантара — типично морское по своей структуре, склон, на котором установлены простые камни арабских могил — один камень для мужчины, два — для женщины, — ориентирован к морю, но на самом деле это залив, и выходит, что склон повернулся задом к огромному простору Средиземноморья. Поэтому мы в некоторой степени были защищены от непогоды, ступая по вымощенным плитками дорожкам в сопровождении мальчугана, который здесь вместо сторожа. Он вспоминает провожающих гроб пятнадцать дней тому назад, я смотрю на него внимательно, но проблеска, отчуждающего меня от меня же, в его глазах не замечаю. Значит, Жан не присутствовал на церемонии. Парнишка рассказывает, что переход с гробом по римской дороге был очень затруднен из-за разыгравшейся бури. Люди говорили, что уже были готовы повернуть назад после того, как два раза волны захлестнули шоссе, угрожая разметать весь кортеж вместе с гробом. Из этого следует, что жилище Ральфа находится в островной Эль-Кантара. Мы постояли немного у прямоугольника свежевырытой земли, к которому нас подвел мальчик, и поехали по шоссе в обратном направлении в сторону острова.

В островной Эль-Кантара я легко нашел имение Ральфа, которое было заметно издали по зеленому и по виду непроходимому массиву, похожему на оазис в пустыне. Я заплатил за такси и направился в сторону деревьев. То, что еще совсем недавно, без сомнения, было обширным и величественным экзотическим парком, теперь являло собой нагромождение упавших стволов, сломанных пальм, вороха листьев. Все было опутано лианами, они скручивались, заплетались и повисали в пустоте. Я с трудом продвигался в направлении центра этого массива, где по логике вещей должен был находиться дом. Первым следом человеческого присутствия, встреченным мной, оказался перевернутый ветряк, его деревянные лопасти и поворотное колесо были разбиты, расколоты, а железные ножки торчали к небу. Не нужно было иметь диплом садоводческой школы, чтобы догадаться, что в климате пустыни он был сердцем растительной жизни сада, лежащего у моих ног. Я погрузился в изучение довольно простого механизма этой гигантской сломанной игрушки, когда вдруг был удивлен странным, неизвестно откуда взявшимся шумом… Это был быстрый и нежный шорох, сопровождаемый время от времени лязгом. Если закрыть глаза, можно было представить себе мельницу — маленькую ветряную мельницу, — легкую и веселую, а цепь могла быть цепью трансмиссии, или ветряк, живо крутившийся на ветру. Легко было вообразить и работу наполовину вкопанного в землю насоса, поднимающего воду. В первый раз в этом владении в Эль-Кантара я испытал впечатление, что я — пленник магического пространства, осаждаемый галлюцинациями и невидимыми существами. Я слышал, как ожил и стал прилежно исполнять свой долг ветряк, который валялся тут же, сломанный, мертвый, обездвиженный навсегда. Внезапно легкий, нежный и трудолюбивый шум был прерван резким, оскорбительным, истерическим смехом. Громкие удары крыльев на маленьком миндальном дереве совсем близко — я различил большого попугая-ара, красного, синего, желтого и зеленого, издававшего насмешливые звуки. Конечно, теперь у меня было рациональное объяснение мнимой галлюцинации. Но это объяснение само имело в себе привкус странности — чего-то злого, зловещего, — чтобы оно могло меня убедить. Со сжавшимся от тревоги сердцем я возобновил свой путь через опустошенный парк.

Дом прятался в листве гибискуса, лавров и пальм так удачно, что я нашел его не раньше, чем уткнулся носом в стену. Я зашел за угол, в поисках входа, крыльцо в пять ступенек, ведущее в перистиль, где огромный бугенвиль распростер свои ветви, как сеть. Кедровые двери широко растворены, я, не колеблясь, вошел, ведомый странным чувством узнавания. Не то чтобы именно этот дворик с бьющим фонтаном посередине я уже где-то видел. Это было другое. Я бы сказал, что есть места, которые узнают меня, признают как своего, побуждаемые моим сходством с Жаном. В общем, тот узнавающе-отчуждающий опасливо-любопытный взгляд, который я встречал на многих лицах в течение этих двух месяцев, — сейчас я впервые почувствовал его не со стороны человека — в туманном и свежем воздухе патио. Нет сомнений, что у Жана было время стать своим в этом доме, занять почетное место, как постоянному его обитателю, почти сыну. Но я вошел в пьянящей тоске, похожей на приступы дежавю, когда в какое-то мгновение у нас возникает уверенность, что это все уже с нами было — вплоть до малейших деталей — в нашей прошлой жизни. О Жан, мой брат, когда ты перестанешь ускользать от меня, как в движущихся песках, когда перестанешь возводить передо мной миражи? Слева я различил коридор, а чуть дальше просторную сводчатую гостиную с камином и огромным окном, рядом стоял маленький стол с мраморной столешницей, водруженной на отбитую капитель колонны. Но пропорции комнаты и богатство ее интерьера делали еще более трагическим царившее в ней неустройство. Окно с выбитыми стеклами выблевало на мебель и ковер зеленые, длинные, как кинжалы, проблески и груду сгнившей растительности. Я не желал больше смотреть на это. Я вышел и обошел дом. Пройдя через рощицу полоний и опунций, натыкаешься на статую куроса, опутанную вьющимися растениями. Она возвышается в полукруге, обведенном каменным бордюром, внутри которого шесть разновидностей розовых кустов. Здесь я увидел Ральфа в первый раз. Он подрезал немногие цветы, пощаженные бурей. Должно быть, он заметил меня, так как пробормотал, объясняя:

— Это для могилы Деборы, самой прекрасной могилы на свете…

Он повернулся ко мне спиной и, тяжело ступая, направился к маленькому прямоугольному свежевырытому холмику. Правильно ли я понял? Если Дебора похоронена здесь, что же означает тогда могила на кладбище континентальной Эль-Кантара? Ральф бросил охапку роз рядом с уже лежавшими там белыми большими колокольчиками в лиловых листьях, с оранжевыми гроздьями африканской немезии, все это вместе со стрелками аспарагуса вперемежку создавало на могиле хрупкий и трепещущий ковер.

— Здесь будет воздвигнута плита в форме полудиска. Это солнечные часы, что я привез из Карфагена. Я уже заказал надпись в Хумт-Суке. Только имя: Дебора. И две даты: год смерти, да. Но не дата рождения, нет. Год нашего переезда в Эль-Кантара: 1920.

Он устремил на меня взгляд своих голубых глаз, застывший и затуманенный старостью и алкоголизмом. С коротко подстриженными седыми волосами, с бычьей шеей, с кожей медного цвета и неподвижным, как маска, тяжелым и правильным лицом, он напоминал старого римского императора, изгнанного, впавшего в отчаяние, но с таким застарелым благородством во всем, что никакое несчастье не могло его унизить. Он сделал три шага и положил руку мне на плечо.

— Пойдем. Вернемся. Тани подаст нам мятный чай.

Он неловко повернулся к саду и обвел его неопределенным жестом:

— Это был сад Деборы. Теперь это сама Дебора.

Он взглянул на меня сверху, острым взглядом:

— Ты понимаешь, да? Она не только в той дыре, там. Она повсюду, в деревьях, в цветах.

Он снова двинулся к дому, молча. И опять остановился.

— Вот, ты понял. Мы приехали сюда сорок лет назад. Здесь был только песок. Дебора не просто начала создавать сад. Естественно, это дело ее рук. Но на самом деле ее ноги становились корнями, ее волосы — листьями, а тело — стволом. А я, идиот, не понимал ничего. Я думал, Дебора занимается садоводством! Дебора стала садом, самым прекрасным на свете. А когда сад был ею закончен, она ушла в землю.

Я возразил. Я вспомнил поваленные деревья, груды сорванных листьев и особенно воздушное, эолийское сердце сада — сломанное, разбитое.