Метеоры: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Поль

Однажды вечером Жан привез ее в Кассин — до этого он не упоминал о ней, по крайней мере, в моем присутствии. Она легко влилась бы в общество Звенящих Камней в великую эпоху, когда Кассин собирал большую семью Сюрен вокруг Эдуарда и Марии-Барбары и работников завода, к которым всегда примыкали еще и сироты, сбежавшие из Святой Бригитты. Это был Ноев ковчег, гостеприимный, распахнутый, шумный, в котором Мелина была регулирующим и разумным элементом, хотя она вечно на всех и вся роптала и ворчала. Родственники, друзья, соседи без церемоний вливались в эту суматоху, смешение возрастов и полов, над которыми плыла, не погружаясь, как запечатанная бутыль или пробка, клетка Жан-Поля. Если приглядеться, в Кассине была своя собственная атмосфера, созданная уроженцами Звенящих Камней, чужакам трудно было ею дышать. Мне стала понятна вся степень сплоченности этого маленького общества, в целом довольно разнородного, по тому, что случалось с Петерами, которые, женившись, исчезали навсегда, как будто женитьба ставила условием брака решительный разрыв с племенем.

Все здесь уже шло по-другому к тому времени, когда появилась Софи. Завод, агонизировавший со времен арестов 21 марта 1943 года, совсем остановился после смерти Эдуарда. Через два года приют Святой Бригитты перевели в Витре, в «функциональные», специально подготовленные помещения. Мы остались одни, Мелина и Жан-Поль, правда, Жан часто покидал нас, курсируя, как прежде Эдуард, между Парижем и Звенящими Камнями, под предлогом своей учебы (он изучал право). Будь она глупышкой, Софи вообразила бы, что ей легко будет найти свое место в этом большом пустом доме, единственными жильцами которого были два брата и старая бонна, отрезанная от мира своей глухотой и своими маленькими странностями. Но надо отдать ей должное. С первой секунды она поняла, что мы втроем представляем общность, несомненно весьма жесткую, и что наши личные пространства заполняют весь дом от подвала до чердака. Существует, думаю, закон физики, согласно которому, газ, как бы мало его ни было, равномерно распределяется внутри шара, в который его поместили. Каждый человек имеет способность, большую или меньшую, распространять свое внутреннее пространство. Эта способность ограничена, и, если человека поместить в просторное помещение, всегда останется незанятая часть, свободная от него. Я ни на чем не настаиваю, но я не удивился бы тому открытию, что близнецовая клетка исключение из правил и что она, как газ, распространяется по всему помещению. Полагаю, что, если бы мы вдруг поселились в Версале, мы бы заполнили собой его целиком — от башен до подземелий. Разумеется, мы заполняли и Кассин, даже когда там жила целая толпа детей и взрослых, мы, Жан и я, вместе с Мелиной, преданной и неотделимой от нас. Если память меня не обманывает, Софи не была такой уж хорошенькой, но она была привлекательна своим серьезным и скромным видом, казалось, она проявляет волю к пониманию всего окружающего и действует, только все хорошенько обдумав. Никаких сомнений, что она поняла масштаб проблемы близнецов и осознала всю ее сложность. Может быть, поэтому брак все-таки не состоялся. Для этого нужно было кинуться в него очертя голову. Всякое размышление было фатальным для этого намерения.

Догадываюсь, что Жан всячески оттягивал мое знакомство с Софи. Он должен был сомневаться в моей реакции, зная мою враждебность ко всему, что могло нас разделить. Но в конце концов он должен был подвергнуть себя этому испытанию.

Никогда не забуду эту первую встречу. Днем пронесся шквал, и еще долго бушевали ливни, умывшие и причесавшие наш край. Выйти можно было только вечером. Влажный воздух был свеж, и солнце уже скользило в светлый просвет между горизонтом и нагромождением туч, обливая нас своим мнимо жарким светом. Оставшиеся после отлива, отсвечивающие зеркальным блеском галечные поля вторили опустошенному небу.

Мы шли навстречу друг другу по опасной тропинке, огибающей скалы, он поднимался мне навстречу вместе с Софи с запада, а я спускался к пляжу. Мы молча остановились, я вздрагиваю и теперь, годы спустя, вспоминая жуткую торжественность этого противостояния. Софи долго и пристально всматривалось в мое лицо, в первый раз я был пронзен ударом копья отчуждения эта рана не зарастала уже, кровоточила месяц за месяцем, она была одновременно наградой и наказанием за мои старания снова обрести брата-близнеца. В ее взгляде было не только то безобидное изумление, отказывающееся верить собственным глазам, в которое впадали все впервые увидевшие нас, поражаясь нашему сходству. Сквозь столь знакомое нам потрясение я угадал нечто другое, непереносимое для меня, и назвал его про себя светом отчуждения, отчуждающим меня от самого себя, жгучая горечь которого меня мучает до сих пор. Близко сойдясь с Жаном, она узнала обо мне все, а я ничего не знал о ней. Я был изучен вдоль и поперек, заинвентаризирован — без взаимности, обеспечивающей равновесие и элементарную справедливость в отношениях двух людей… Женщина, изнасилованная во сне или в обмороке незнакомым мужчиной, позже, встретив его, может быть, испытывает похожее чувство утраты. Конечно, она узнала Жана лишь настолько, насколько ей позволяла ее непарная природа, которая всегда носит узко утилитарный характер, Софи неспособна к расширению своего пространства, ее свет и тело ограничены. Ясно, что обычные партнеры способны только к неполноценным радостям, они не могут раствориться друг в друге — каждому из них мешает собственное, наглухо замкнутое, одиночество. Для меня это было слишком. Я читал в ее взгляде, что она сжимала меня, обнаженного, в объятиях, знала их вкус. Она знала — хоть это была только иллюзия — о тайном ритуале нашего общения. А для меня она была незнакомкой! Неужели Жан полагал, что ревность восстановила меня против Софи? Я едва мог поверить, что ему становится чужда интимность нашего союза, что он видит теперь все глазами непарного до такой степени, что ему не понять — речь идет не о нем, а о Жан-Поле, целостность нашей ячейки — вот что я защищаю!

Молодой человек представляет брату свою невесту. Молодая девушка и ее будущий деверь обмениваются незначительными репликами, оживлены с виду мнимо дружеской беседой, а в глубине души — холодный ужас отрицания, неприятия воздвигнутого между нами фальшивого родства. Жан и Софи, соединяясь, воздвигли хрупкую конструкцию над бездной двойничества, так победительно, так заразительно, что я вынужден был притворно подыгрывать им. Из нас троих Жан держался естественнее всех, несомненно потому, что уже много лет назад, еще с помощью бесстыжей Малаканте, — пытался усвоить поведение непарного… Только рядом с Софи он осмелился открыто играть эту роль. В моем присутствии все становилось труднее, но пока ему удавалось спасти ситуацию. Для Софи мое появление было настоящим шоком, его нельзя было объяснить застенчивостью юной девушки или тривиальным изумлением перед нашим сходством. Нет, причина этого потрясения была более серьезной, более ранящей — я догадался об этом потому, что и сам был ранен, — и эта причина давала повод надеяться.

Софи

Я струсила. Я сбежала. Может быть, я буду жалеть об этом всю жизнь, спрашивая себя, что случилось бы, не отступи я от края пропасти. Как знать? Я была слишком юной тогда. Сейчас все было бы по-другому.

При первых встречах Жан показался мне совершенно незначительным. Это было вскоре после войны. Стараясь убедить себя, что трудное время позади, юноша развлекался. Это была эпоха «вечеринок-сюрпризов». Каких уж сюрпризов? Не было ничего более предсказуемого, чем эти вечеринки, проходившие по очереди у кого-нибудь из нашей компании. Я сначала не обратила внимания на этого юного блондина, невысокого, с милым лицом, которое, казалось, никогда не состарится. Все любили его потому, что он больше всех был привязан к нашему кружку, больше всех одержим командным духом. Я должна была догадаться, что излишнее рвение к общности, страстное желание «быть приобщенным» происходило из тайного страха перед невозможностью «быть приобщенным». Жан в свои двадцать пять лет был неофитом коллективной жизни. Я думаю, он таким и остался, так и не сумел интегрироваться в какое-нибудь сообщество.

Он начал интересовать меня не раньше, чем я заметила в нем растущую личность, судьбу, которая должна бы меня испугать, она означала опасность, будущий матримониальный провал. Препятствие, которое я предчувствовала, поначалу меня возбуждало, ведь тогда я не могла понять его масштаба.

В тот раз наша вечеринка была у него дома. Эта огромная и суровая квартира, расположенная в великолепном месте — на острове Св. Людовика, произвела сначала на меня сильное впечатление. Тишина как будто испокон веков была хозяйкой в этих комнатах с высокими потолками, на паркетах в стиле маркетри, в узких окнах, за которыми угадывался пейзаж из камней, листьев и воды. Жан изо всех сил старался рассеять эту давящую атмосферу, он завел пластинки с модным «горячим» джазом и заставил всех нас сдвигать мебель к стенкам, чтобы освободить место для танцев. Он объяснил, что это была гарсоньерка его отца, куда тот приезжал, чтобы развеяться от монотонной бретонской жизни. Первый раз он при мне упомянул о своей семье. Мы много допоздна танцевали, пили и смеялись. Ночью мне вдруг понадобилась моя сумка, я нашла ее в комнате, служившей гардеробом. Случайно ли Жан появился там в этот момент? Он вошел, когда я приводила себя в порядок. Мы уже прилично захмелели, поэтому я нисколько не удивилась тому, что он обнял и поцеловал меня.

— Вот, — сказала я наконец довольно наивно, показывая сумку, которую не успела отложить, — я нашла то, что искала.

— Я тоже, — ответил он, смеясь, и поцеловал меня снова.

На камине в двойной стеклянной рамочке стояла фотография, на которой был запечатлен симпатичный, слегка самодовольный человек с ребенком, который не мог быть никем иным, как Жан.

— Это ваш отец? — спросила я.

— Да, это мой отец, — сказал он. — Он умер довольно молодым, несколько лет назад. А малыш — мой брат Поль. Папин любимчик.

— Как он похож на вас!

— Да, все нас путают, даже мы сами. Мы — настоящие близняшки. Когда мы были совсем маленькими, нам вешали на запястья цепочки с нашими именами. Конечно, нам доставляло большое удовольствие меняться ими. Мы делали это очень часто. И в конце концов мы уже сами не знали, кто — Поль, а кто — Жан. И вы бы никогда не догадались…

— Ну так что из того? — ответила я упрямо. — Ведь это чистая условность, правда? Давайте договоримся, начиная с этого вечера, что вы — Жан, а ваш брат… А где он сейчас?

— Он в Бретани, в нашем имении Звенящие Камни. По крайней мере, должен быть там. Кто может точно доказать, что он не здесь, что не он разговаривает с вами?

— Ах, бросьте! Я слишком пьяна, чтобы разобраться в этом.

— А ведь даже трезвому это бывает трудно!

Эти намеки меня встревожили, и сквозь пелену усталости и алкоголя я в первый раз заподозрила, что соприкоснулась с какой-то зловещей тайной, которой было бы лучше не касаться, но любопытство и определенная склонность ко всему романтическому, наоборот, подтолкнули меня войти в этот Броселианский лес. И все же это было очень смутное предчувствие, которому только ночь могла придать некоторую реальность.

Жан потянул меня в другую комнату, поменьше и поукромней, чем этот имровизированный гардероб, куда в любой момент кто-нибудь мог зайти, и там я стала его «любовницей», поскольку этим устаревшим и неподходящим словом обычно называют сексуальную партнершу мужчины. («Возлюбленная» — в принципе точнее, но, возможно, звучит еще смешнее.)

Жан изучал право в Париже, впрочем не очень усердно, и я никогда не могла получить от него ответа на вопрос, каким он представляет себе будущее. Он молчал не по злой воле. Речь шла скорее о врожденной неспособности представить себя на каком-то стабильном, определенном месте. Ликвидация отцовского завода оставила ему небольшой капитал, которого, несомненно, надолго не хватит. Его легкомыслие должно было насторожить меня, так как оно ставило под сомнение любые матримониальные планы. Но оно, наоборот, сближало нас, и мы строили планы о путешествиях, которые совершим вместе. По правде сказать, брак привлекал его только в одном аспекте, он мечтал о свадебном путешествии, которое длилось бы бесконечно, так долго, что превратилось бы, мне кажется, в своего рода оседлость. Другой чертой его воображения была способность связывать меж собой путешествие и времена года, так что каждая страна соответствовала определенному сезону, каждый город — нескольким дням какого-нибудь периода. Это, впрочем, было общим местом, что прекрасно иллюстрировала песенка «Апрель в Португалии», которой радио нас тогда постоянно кормило. С Жаном часто бывало так, самые плоские банальности, рутинные мании толпы он умел преображать и придавать им высший блеск и благородство.

И в то время как вся улица распевала «Апрель в Португалии», он приобрел свою первую пластинку «Времена года» Вивальди, и, казалось, этот шедевр рыжего священника из Венеции оправдывал и подтверждал правоту заезженного мотивчика, как будто он же его и породил, в качестве своей банальной версии.

Жан изобрел для себя особый календарь — его «конкретный год», как он это называл, в котором отмечались не астрономические сведения, но капризные метеорологические события каждого месяца. Например, он накладывал друг на друга разные половины года, сближая противоположные месяцы и открывая в них, таким образом, симметрию, сходство: январь — июль (вершина лета — вершина зимы), февраль — август (холода — жара), март — сентябрь (конец зимы — конец лета), апрель — октябрь (первые почки — первые опавшие листья), май — ноябрь (подснежники — последние цветы), июнь — декабрь (свет — тьма). Он заметил, что эти пары противоположны не по содержанию, но по своему динамизму — они действуют в противоположных направлениях. Так сентябрь — март и октябрь — апрель довольно похожи по наполнению (температура, состояние зелени), тогда как их динамическая направленность (к зиме — к лету) ориентирована в разные стороны. В то же время, оппозиции январь — июль и декабрь — июнь сосредоточены на своем содержании и потому динамизм их слаб. Поэтому он старался — по непонятным для меня причинам — избегать обычного календаря, чтобы жить в контакте с тем, что есть разноцветного и конкретного в каждом времени года.

— Итак, мечтал он, мы поедем в свадебное путешествие в Венецию, город четырех времен года. Оттуда, подготовившись надлежащим образом, мы будем последовательно перемещаться в такую страну, где наилучшим образом представлено текущее время года. Например, зимой лучше всего на Северном полюсе, нет, в Канаде. Мы будем сомневаться, что выбрать — Квебек или Монреаль, выберем самый холодный город…

— Думаю, тогда это будет Квебек.