Метеоры: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Софи, как и вы, узнала тайну игры в Бепа. Она сбежала, потому что поняла, что вот-вот потеряется в зеркальном дворце. Ну так вот, будьте разумны, следите за гидом. И отвечайте мне: где Жан?

— Правду сказать, не знаю.

Математическое небо всегда запаздывает на три недели по сравнению с метеорами. Не означает ли это, что Жан, приняв сторону дождя и ясной погоды, неизбежно всегда будет впереди меня? И не значит ли это, что если я сам не встану на ту же сторону, я никогда не найду брата? Это странное заключение, тем не менее, не противоречиво, я узнал в нем проявление общей интуиции.

— Я не знаю, но, по сути, в этом виноват Беп… Прежде чем встретить вас здесь, я думала, что Жан в Эль-Кантара. Приняв вас за него, я немедленно заключила, что он не уехал. Если вы не Жан, что ж, Кантара имеет неплохие шансы!

— Хорошо, значит, Кантара. Продолжайте. Расскажите мне об Эль-Кантара. Вы произнесли имя Деборы.

— Жан был здесь еще три недели назад. Он познакомился с одной парой, он — Ральф, американец, она — Дебора, англичанка. Они живут в Эль-Кантара. Они совершали круиз по Адриатике на собственном паруснике. Они уже немолоды. Ему семьдесят лет. Она немного старше. Дебора внезапно заболела. Ральф решил сойти на берег в ближайшем порту, им оказалась Венеция. Дебору поместили в госпиталь Сан-Стефано. Там-то Ральф и познакомился с Жаном. Все то время, которое Ральф не был у постели Деборы, он шатался по барам, опираясь на руку Жана. Он называл его своим поводырем. Если он встречал знакомого, он останавливался и произносил, указывая на вашего брата правой рукой: «Это Жан. Я его люблю». Когда Дебора захотела вернуться на остров Джерба, они уехали. Жан отплыл с ними. Так, по крайней мере, я думала до встречи с вами — и теперь возвращаюсь к тому же мнению. У Ральфа всегда были любимчики. Для нынешней ужасной погоды, их плаванье прошло удивительно успешно. Это все, что я узнала из телеграфного сообщения. Жива ли еще Дебора? С ними ли Жан? Я не знаю.

— Надо туда поехать.

— Поезжайте. Но я буду очень удивлена, если вы его найдете. Что-то подсказывает мне, что Жан-Поль умер, определенно умер.

— Вы ничего не знаете. Вам ничего не известно. Похоронная атмосфера этого города заставляет вас говорить все, что придет в голову, лишь бы в словах присутствовала смерть.

— Смерть витает над этим городом. Как вы можете не чувствовать угрозу, нависшую над ним?

Я ее чувствовал. Я сказал об этом. Шел упорный дождь, чувствовалось, что над этим городом, спящим как цветок на воде, растет навязчивая мысль об угрозе наводнения. Вдруг все-таки произойдет это невероятное совпадение тихой, происходящей по приказу звездного неба, и метеорологической бури? Я представлял, как шест у станции Коломбо медленно погружается в черную воду, вот вода доходит уже до красной линии, означающей опасность. Воображаю Венецию, погребенную под Адриатическим морем, которое вдруг обрушилось на нее, когда задул сирокко.

— Я пережила здесь большое наводнение 1959 года, — сказала Хамида. В ту ночь я внезапно проснулась и увидела, с непередаваемым ужасом, как черный и жирный язык, скользнув под моей дверью, образуя перед собой отростки, щупальца, постепенно, сантиметр за сантиметром, покрывает весь пол моей комнаты. Я стала в спешке одеваться, шлепая ногами по мокрой грязи, как вдруг выключилось электричество. Я убежала из комнаты, боясь быть там погребенной. На улице я нашла только темную плещущую бездну, о ее глубине можно было догадываться по фонарям и факелам, горящим в далеких лодках. Крики, рыдания, вой пожарной сирены прорезали тишину, только подчеркивая ее тяжесть. Пришлось ждать до следующего вечера, когда вода начала отступать в море тремя путями — через bocche di porto,[14] через порты Лидо, Маламокко и Кьоджи. Тогда в сумерках, темных от нависших свинцовых облаков, стало видно, что на всех улочках, площадях, во всех первых этажах все залито толстым слоем мазута, гнилыми водорослями, везде валялась разложившаяся падаль.

Она замолчала, следя глазами за сверкающими движениями блестящего диска «йойо», который то поднимал, то опускал бродячий торговец, дергая его за веревочку.

— Жан в Эль-Кантара — рядом с умирающей Деборой. Вы здесь в Венеции, дрожащей в предчувствии водяной могилы, — сказала она. — Что-то зловещее преследует разделенных близнецов. Говорят, что двойная траектория должна быть фатально отмечена превратностями и катастрофами. Почему?

— По правде сказать, не знаю. Но, может быть, узнаю когда-нибудь, некоторые пока смутно ощущаемые вещи могут проясниться. Мы с Жаном образовали автономную ячейку, погруженную в мир «непарных», как мы их назвали, потому, что мир переполнен людьми, рожденными поодиночке. Но наша клетка была закрыта, запаяна, как ампула, и все излучения, эманации, излияния передавались другому, в точности повторялись другим, и поглощались. Мир непарных был отделен от нас, и мы от него. И только особые обстоятельства разрушили нашу клетку. Когда-то она имела основания быть герметичной. Но запаянную ампулу сломали. С этих пор разделенные близнецы воздействовали не друг на друга, но на других, на предметы и живые существа. Было ли это роковым поступком? Присутствие каждого из нас в точках, где происходит нечто ужасное, еще не означает, что мы за это ответственны. Может быть, слово «родство» лучше выразит это. Может статься, что разлученные близнецы, выброшенные в мир, в чужие города, к непарным людям, не провоцировали, конечно, беды, разрывы, взрывы, но имели с этими феноменами симпатические связи, привлекали их.

— Да. А может быть, наоборот. Близнецы, привлеченные в определенную точку потому, что там могла случиться катастрофа, ускоряли ее реализацию просто своим присутствием…

— Близнецы? Из нас двоих я был консерватором, хранителем. Жан, наоборот, повиновался воле к разрыву, разлуке. Мой отец руководил заводом, где ткали и чесали шерсть. Жану нравилось смотреть на чесальщиц, я же чувствовал себя счастливым рядом с вязальщицами. С тех пор, я пришел к выводу, что Жан-кардажник сеет раздор и разрушает все, к чему прикасается, таково его призвание. Вот почему я сделал все возможное, чтобы вернуть его и снова привлечь к Бепу.

— Если у меня и оставалось сомнение по поводу вашей идентичности, теперь оно развеялось. Вы обвиняете вашего брата. Вы делаете из него птицу, предвещающую несчастье. Я же нашла в нем открытого, симпатичного и притягательного юношу.

— Чтобы скрыться от Бепа, Жан бросается на шею прохожим. Я не удивлюсь, если Дебора и Ральф усыновят его. В детстве наша неразрывная связь делала нас мало расположенными к сыновьим чувствам. Сейчас, порвав ее, он ищет отца. Но я-то знаю, что он не знает себя самого. Вряд ли это хорошо кончится. Кстати, разве вы сами не сказали мне, что новости плохие?

Круг замкнулся. Каким чудом синхронизация трех оркестров произошла именно в этот момент? Вдруг они заиграли согласно, и это было Лето, прекрасное и плодоносное, барочное лето, выходящее из берегов и смеющееся, лето — как огромный рог изобилия, триумфально несомый кортежем ангелочков и силенов. Действительно согласно? Наверно, не абсолютно, так как я хорошо слышал то, что играли в ближайших кафе, но что играют в дальнем «Флориане», я улавливал с трудом… Но в «Лавене» и «Квадри» явно слышалось легкое расхождение, создававшее едва уловимый эффект эха, которое придает музыке густоту и глубину. Благодаря этой особого рода стереофонии казалось, что вся площадь Сан-Марко сама по себе, ее плиты, аркады, высокие окна. Часовая башня, грубо мужественная Кампаниле, впятеро большая и женственная округлость собора — сами порождают эту музыку.

Я грежу о зрении близнецов, давшем нам знание вещей изнутри и снаружи…

ГЛАВА XVI

Остров лотофагов

Жан

В первый раз я встретил Ральфа в баре «У Гарри». Сначала мне бросилась в глаза его сила, величественность, опьянение и одиночество. Я осознал, что нахожусь рядом с богом Силеном, упавшим с Олимпа, покинутым разгульными друзьями, обреченным толкаться в этой ужасной тесноте… Он только что вернулся из госпиталя, где навещал свою жену, болевшую чем-то очень нехорошим, раком легких, насколько я мог понять. Он пытался прийти в себя перед возвращением на парусник, который стоял на причале в одном из каналов Джудекки, и на чем свет стоял бранил матроса, который сопровождал его, а потом исчез, растворился в городе.

Мы вышли из бара рука об руку. Мы с ним немедленно и взаимно приняли друг друга. Я не знаю, что происходило в его душе и сердце. Но я вдруг открыл для себя, что никогда раньше не чувствовал себя сыном. Ральф мгновенно вылечил меня от этой застарелой тоски по отцу. Эдуард? Я нежно любил его и не переставал оплакивать его прискорбную смерть. Но поистине, он не подходил для роли отца. Друг, любовник, строгий брат — хотя он так мало сделал, чтобы снова сблизиться с дядей Александром, — но отец… Наверно, и я никогда не умел быть сыном, возможно, из-за нашего двойничества, которое все извратило. Может быть, Поль с его властностью, влиянием на меня, своей ролью хранителя клетки, узурпировал отцовскую роль, отобрав ее у Эдуарда. Я достаточно играл в игру «Беп», чтобы знать: близнецовая клетка стремится к вечности и потому изо всех сил отметает всякие претензии на то, что ее кто-то породил. Для нее отцовство всегда сомнительно. Но случилось так, что, едва освободившись от навязчивого соседства Поля, я нашел отца.

Его зовут Ральф. Он уроженец Натчеза в Миссисипи. В 1917 году он, будучи военным моряком, оказался в Париже. Когда война кончилась, он попал под обаяние «сумасшедших лет» и не пожелал возвращаться в США.

Париж, Монпарнас, Дада, сюрреализм, Пикассо… Мэн Рей, пораженный красотой молодого американца, почти неестественной, нечеловеческой, скандальной, пригласил его в качестве модели. Потом Италия, Венеция, Неаполь, Капри, Анакапри. Для Ральфа остров Тиберия стал местом решающих встреч с тремя людьми, определившими его судьбу.

Первая из этих встреч, с Акселем Мунтом, весь смысл жизни которого воплотился, укаменился в доме, в вилле, затопленной морем цветов, над Неаполитанским заливом. Отождествить себя с жилищем, всю свою жизнь вложить в дом, зачатый ex nihilo,[15] потом возводить его, камень за камнем, усовершенствовать каждый день, персонализировать до предела — это сравнимо с созданием раковины улитки, возводимой вокруг мягкого и беззащитного тела с помощью источаемого секрета. Но в отличие от нее, дом будет и дальше достраиваться, усложняться, совершенствоваться, до последнего вздоха, ибо жилье вещь живая и движущаяся и существует в тесном симбиозе с телом, которое в нем обитает. Вторая встреча была с Деборой, маленькой разведенной англичанкой, чуть старше его самого, утонченной, как амбра, пожираемой умственной лихорадкой, с тем беспокойным и активным ферментом в крови, которого не хватало парню из Натчеза.

И наконец, оракул в лице англичанина, которому стукнул девяносто один год, поселившийся на Капри, который, увидев Дебору и Ральфа, изрек, что они еще не нашли своего места, что им надо ехать еще дальше на юг, на восток, на африканские берега и разбить шатер на острове Джерба.

Они повиновались. Это было в 1920 году. В Эль-Кантара они нашли укрепленный дворец, омываемый волнами, огромный обветшавший отель, построенный в колониальном стиле Наполеоном III, а вокруг — бесконечность золотого песка, ограниченная пальмовыми и оливковыми рощицами, защищавшими земляные террасы, ощетинившиеся кактусами. Ральф и Дебора были первыми. Адам и Ева, в общем. Но рай еще надо было создать.

[14] Устья порта (ит.).

[15] Из ничего (лат.).