Метеоры: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Вездесущий юноша опять проявил свою власть, и притом самым живописным образом. Жара и моя охотничья страсть толкнули меня к великолепному муниципальному бассейну, его размеры и удобство заставляют забыть о недостижимом пляже и море в мертвых складках. Едва я оказался в воде, как узнал его, взобравшегося на мраморный бортик и повернувшегося, чтобы одним легким и гибким движением усесться на нем. В первый раз я видел его почти без одежды. И хотя он сложен совершенно пропорционально, невзирая на худобу и сухость, я остался холоден. Частично, без сомнения, из-за того, что на нем были плавки. Нет ничего нелепее этого вида одежды, которое горизонтальной линией пересекает вертикальность тела, ломая его целостность. В плавках тело не обнажено, и в то же время лишено одежд, говорящих порой на странном и волнующем языке. Они — просто отрицание наготы, разрушенной, задушенной повязкой.

Час спустя, выйдя из бассейна, я пересек бульвар Сиди-Мухаммеда-бен-Абд-Аллаха, чтобы взглянуть на прославленный аквариум. Он был уже там, перед клеткой с игуанами, одетый в белое, с сухими волосами. Вот тогда меня — выражаясь вульгарным языком — как громом поразило. Я почувствовал себя необратимо привязанным к этому юноше, более того — обреченным быть с ним с этих пор и навсегда, несмотря на то что солнце погасло и пепел покрыл мою жизнь. Со мной очень давно не случалось подобного. Настолько давно, что я забыл об этом ощущении и не заметил, как оно подкралось. Слова, произнесенные вчера: «Я ищу одного человека», стерлись, и на их место пришли другие: «я нашел одного человека». Короче говоря, я в первый раз влюбился. Слава богу, я знаю, что он живет в отеле «Мараба» и, значит, всегда могу надеяться найти его. Я лелеял мысль переехать и снять комнату в том же отеле.

Одно обстоятельство поразило меня. Я холодно рассматривал его в бассейне. Откуда же это пламя, вспыхнувшее в аквариуме? Разумный ответ — только один, но все равно непонятен и загадочен: вездесущность. Да, именно вторая встреча поразила и воспламенила меня, она убедила меня окончательно в феномене вездесущности. Я влюблен в вездесущность!

В ресторане. За соседним столиком расположилось американское семейство. Два мальчика — пяти и восьми лет, — одинаково атлетичные, русые, кровь с молоком. Младший, настоящий маленький зверек, с насупленной мордочкой фавна, набросился на старшего, который не сопротивлялся и хихикал. Он щипал его, тузил, трепал ему волосы, колотил, лизал, кусал. Какой чудесной игрушкой обладал этот малыш в другом, старшем, более сильном и совершенно пассивном, согласном на все брате. Материнская пощечина прервала это избиение… на тридцать секунд.

Пока я наблюдал эту сценку, в моем уме вдруг пробежала мысль, которая подспудно уже три дня таилась во мне и которую я отгонял изо всех сил: а если мой вездесущий на самом деле был двумя людьми? Это могли быть, скажем, братья-близнецы, совершенно неразличимые, но достаточно независимые друг от друга, чтобы заниматься разными делами и гулять в разных местах?

Вездесущность, двойники? Я сближаю, сталкиваю, противопоставляю эти два, на первый взгляд, несхожих слова.

Итак, если все же речь идет о двух братьях-близнецах, то вездесущность была маской, под которой они мне являлись в эти несколько дней. Явная вездесущность была тайной близнецовостью, на время разорванной, потому что для того, чтобы казаться вездесущими, близнецы должны были появляться везде по очереди, отдельно. Из этого становится ясным, почему такой притягательностью для меня обладает юноша, отмеченный явной вездесущностью. По видимости вездесущий, он был на самом деле одиноким близнецом. То есть рядом с ним была пустота, мощный призыв к бытию, пустое место отсутствующего брата — вот что очаровало меня.

Все это хорошо, но, может быть, это всего лишь игра ума?

Я заплатил за комнату. Застегнул чемодан и оставил на видном месте записку, с тем чтобы ее потом доставили г-ну Эдуарду Сюрену в отель «Мараба».

Итак, ставки не только сделаны, но и номер выпал: черное, нечетное и первая дюжина. Как будто для того, чтобы я окончательно убедился в том, что круг замкнулся, возвращаясь, я встретил у дверей отеля Мурильо. Он меня ждал. Ждал явно давно. Очень давно.

Этим утром судьба привела меня на дорогу в Федалу, длинное побережье — сплошь из песчаных дюн, кое-где поросших тростником и дроком, одно из редких здесь мест, где океан кажется мирным и прирученным. Неудивительно, что много молодых арабов играли и купались здесь, но у меня не было желания рассматривать их. Первый раз за мою жизнь, разработав подробный и детальный план действий, я сознавал, что мне нужно экономить энергию и что фланирование уже не для меня. Я распростерся на песке. Обычно думают, что песок — мягкое и нежное ложе, вроде матраса. Все прямо наоборот, у него твердость цемента. Когда рассеянно, для забавы перебираешь песок — он мягок, как перья, но для тела, распростертого на нем, он тверд, и признается в том, что он на самом деле — камень. И все же тело может углубиться в него, оставив в нем свое подобие. Несколькими быстрыми движениями я так и сделал. Саркофаг из песка. Забавную историю рассказал мне однажды старый кавалерист, служивший в Африке, она меня поразила когда-то и сейчас снова пришла на ум. Когда он совершал со своим эскадроном переход по пустыне у Тассили, один из его людей умер от перитонита. Из Алжира, куда по радио было передано сообщение об этом, пришел поразительный приказ: доставить тело с тем, чтобы оно было отдано родным. А речь шла о неделях пути, сначала на спинах верблюдов, потом на грузовике, странная затея при тамошнем климате. Решились все же попробовать. Тело поместили в ящик. Заколоченный ящик подняли на спину верблюда. И вот чудо: запах тления не распространялся из-под досок, а сам ящик становился день ото дня все легче! Он стал настолько легким, что усомнились — там ли тело. Чтобы проверить, отколотили одну доску. Тело было, конечно, на месте, но оно высохло, мумифицировалось, стало твердым и жестким, как кожаный манекен. Чудесный климат настолько стерилен и чист, что останавливает разложение тела! Сюда, на великий юг, надо приходить умирать, покоиться в нише, повторяющей форму моего тела, в такой, как я лежу сейчас…

Я закрываю глаза — их ослепляет блеск неба. Слышу свежие голоса, смех, топот босых ног. Нет, я не открою глаза для того, чтобы увидеть эту компанию, наверняка очаровательную. Я не открываю глаз, но вспоминаю, чему учили афинских детей, по словам Аристофана в его «Облаках»: когда они заканчивали гимнастические занятия на пляже, они обязаны были стереть соблазнительные отпечатки своих тел на песке, чтобы воины, приходившие упражняться позднее, не соблазнялись…

Опять приближающиеся шаги, но на этот раз явно идет один человек, сам по себе. Я приоткрываю один глаз. Конечно, это он, тот, кого я жду, вездесущий. Он идет уверенным, твердым шагом, таким же, как все его тонкое, уверенное тело, с лицом внимательным и резким, он идет к своей определенной властительной, известной ему цели. Я встаю и иду за ним, предчувствуя, что опять произойдет чудо вездесущности и что рядом с этим мальчиком, который не в моем вкусе и чья светловолосость, тщедушность в сочетании с какой-то непонятной вопросительностью и трезвостью взгляда отталкивали меня и расхолаживали. Я надеялся, что вдруг заполнится пустующее рядом с ним место, зияющая рядом с ним пустота вдруг заполнится кем-то, от кого я не смогу оторвать взгляда.

Я иду за ним. Мы обходим бараки, где продают жареную картошку и содовую. Он направляется в дюны и исчезает в зарослях мимозы, отделяющих их от пляжа. Я теряю его из виду. Есть несколько возможных путей. Если подняться на дюну, видишь только впадину за ней и вокруг другие дюны. Он не мог уйти далеко, ему тоже надо взобраться на дюну. Я увижу его. Я ищу, ищу. И нахожу.

Парий и пария. Вот они оба, абсолютно неразличимые, обнявшиеся, лежат, утонув в песке. Я стою у края впадинки, как в роанской деревне, наблюдая жертву и жертву жертвы, как в Мирамасе, когда я нашел тело Дани, на котором пировал выводок крыс. Они лежат, свернувшись, в позе зародыша, составляя правильный круг, совершенное яйцо, в нем не различишь, где чьи руки-ноги или волосы. На этот раз вездесущность испарилась. Она скинула маску и стала двойственностью. Призыв к жизни, ожидаемый мною, наполнявший радостью все мое тело, отменился. Близнецовость, наоборот, отталкивает меня потому, что она есть полнота, полная насыщенность, клетка, замкнутая для постороннего мира. Я вне ее, хоть и у самых дверей. Но я не нужен этим детям. Им никто не нужен.

Я возвращаюсь в Касабланку. Мне нужно прояснить одно подозрение. В отеле «Мараба» мне подтвердили, что у них остановился господин Эдуард Сюрен с двумя сыновьями, Жаном и Полем. Близнецы — мои племянники. Брата мне видеть совсем не хочется. Что я ему скажу? Если судьба даст мне отсрочку, мы еще успеем обо всем поговорить.

Я закончил свой туалет. Мой вышитый жилет украшен пятью медальонами, европейскими и одним местным — с черного холма Айн-Джаб. Что советовал неизвестный в доках? Ни украшений, ни оружия, немного денег? Я не возьму ни су. «Флеретта» послужит мне тростью, а в ушах пусть горят филиппинские жемчужины.

Я готов, малыш Мурильо. Я угощу тебя гроздью муската, как в прошлый раз, и мы вместе углубимся в портовую ночь.

Поль

Назавтра мы узнали из газет, что в паутине портовых лабиринтов нашли три окровавленных трупа. Два араба, убитых ударом шпаги прямо в сердце и европеец, с семнадцатью ранами на теле, из которых по крайней мере четыре были смертельными. Европеец, у которого не нашли денег, защищался от арабов тросточкой-шпагой, она лежала рядом с ним.

Эдуард сначала не сказал нам ничего. Позже мы сами узнали, что речь шла о его брате Александре, нашем скандальном дяде. Его присутствие в Касабланке объяснялась необходимостью проверки деятельности мусорного депо на черном холме Айн-Джаб. Все-таки всех нас собрал в Касабланке призрак дяди Постава.

………………………

Драма поколений. Я в отчаянье, оттого что Эдуард — мой отец и нас разделяет пропасть длиной в тридцать лет. Он посредственный отец, но каким великолепным другом мог бы стать! Конечно, другом слегка руководимым и направляемым мной к исполнению судьбы более удачливой, более удавшейся. Я бы привнес в его жизнь трезвость и волю, которых ему не хватало, некое подобие замысла, без чего не может быть устойчивого счастья. Он всю жизнь плыл по течению, несмотря на свою доброту и одаренность во многих отношениях. Но это природное богатство дано было даром, он не был его архитектором. До конца жизни он верил в свою фортуну, но фортуна отвергает своих должников, не сумевших воспользоваться дарованными ею авансами.

Эдуард бы меня понял, слушался бы, повиновался. Отец-близнец, вот кого мне не достает. Не то что этот Жан…

Тот же разрыв между поколениями лишил меня возможности настоящей встречи с Александром. Я был слишком юн — слишком свеж и соблазнителен, — когда злой случай поставил меня на его пути. Против своей воли, помимо моих намерений я проник в его сердце и убил его.

А мне бы так много надо было ему сказать и так много узнать от него.

Общность близнецов помещает нас в овальную позу, валетом — так как мы лежали, будучи зародышами в чреве матери. Эта поза говорит о нашей решимости не быть втянутым в диалектику времени и жизни. Напротив, любовь непарных ставит партнеров в позицию — в какой бы позе она ни осуществлялась — асимметричную и неустойчивую, подобно человеку, занесшему ногу для шага, для первого шага…

На полпути меж двух этих полюсов — чета гомосексуалов, старающихся создать близнецовую клетку, но с элементами непарности, то есть она — противоречива. Так как гомосексуал — непарный по рождению, чего отрицать он не может, то его тянет к диалектике. Но он от нее отрекается. Он отказывается от воспроизведения себе подобных, от размножения, от времени и его пошлости. Он страстно ищет брата-близнеца, с которым мог бы замкнуться в единое бесконечное целое. Он пытается присвоить то, чего у него нет и быть не может. Гомосексуал — это все равно что буржуа-аристократ. Предназначенный к полезной работе и семье самим своим плебейским рождением, он притязает на игровой и незаинтересованный образ жизни благородного человека.

Гомосексуал — комедиант. Это одиночка, не желающий вступить на стереотипный путь, направленный на размножения рода, он всего лишь разыгрывает из себя близнеца. Он играет и проваливается, но и у него бывают счастливые моменты. Ему удается, по крайней мере, негативная часть его замысла — он отвергает утилитарный путь, — он свободно импровизирует, стремясь достичь состояния пары близнецов, согласно своему непредсказуемому вдохновению. Гомосексуал — это артист, изобретатель, создатель. Борясь с неизбежной неудачей, он производит иногда шедевры во многих областях. Пара близнецов — полная противоположность этой вольной и творческой свободы. Ее удел — раз и навсегда достичь вечности и неподвижности. Будучи спаянными воедино, близнецы не могут двигаться, страдать и творить. Если только удар топора…

ГЛАВА XIV

Злосчастная встреча