Метеоры: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Твое внезапное бегство было твоей третьей ошибкой, ты бежала, даже не объяснившись, будто я так глубоко тебя ранил, что не заслуживал быть принятым во внимание. Что я сделал? Что я сделал тебе? Конечно, я уступил Полю. Без сомнения, в некоторые ночи я возобновил ритуал нашего детства — экзорсизм, поза как в яйцеклетке, обмен семенем, — но не это заставило тебя бежать, бросить меня. Ты истолковала мою слабость как предательство — и ты решила, что больше ничто не удерживает тебя.

Софи

Мое решение покинуть Звенящие Камни было принято, я не знала только, как сказать об этом Жану, тем более что это означало бы, по моему разумению, разрыв нашей помолвки. Все же я не собиралась уходить по-английски, за меня все решила Мелина.

Я составила ей компанию в поездке в Матиньон, она собиралась туда по делам. Сосед одолжил ей повозку и лошадь, которую она погоняла с мужской энергией. Она пересекла город и остановилась уже у вокзала.

— Ваш поезд через четверть часа!

Это была первая фраза, произнесенная ею с тех пор, как мы выехали из дома. Я была ошарашена.

— Мой поезд?

— Вот именно! Ваш поезд в Париж.

— Но… мой чемодан?

Концом кнута она показала на что-то лежащее в повозке.

— Он там, в повозке. Все уложено. Я вам его спущу.

Никогда она не была такой красноречивой и такой услужливой. Я подумала, что идея наверняка исходила от Поля — но кто знает? — может, и не без согласия Жана? Впоследствии это двойное подозрение казалось мне неправдоподобным, оно свидетельствовало о моей растерянности, но именно оно заставило меня капитулировать. В конце концов, раз уж я должна уезжать, почему не сделать это сразу? Я спрыгнула, мой чемодан был уже на тротуаре. В то же мгновение Мелина злобно подхлестнула лошадь, рванув двуколку, помчалась рысью, и я вздохнула с облегчением.

Поль

Когда Мелина известила меня о том, что девушка уехала утренним поездом в Париж, я заподозрил, что она сыграла какую-то роль в этом внезапном отъезде. Но я хорошо знал, что, если буду расспрашивать ее, она просто замкнется в своей глухоте, и баста. Этим должно было кончиться. Я снова завладел Жаном, а Софи — наполовину согласившись, а наполовину введенная в заблуждение (женщины умеют пользоваться такими двусмысленными ситуациями) стала моей любовницей. С точки зрения непарных, мы образовали классическое трио: жена — муж — любовник. Но наша двойственность придала трио Жан — Поль — Софи дополнительное измерение. Был ли этот союз жизнеспособным? Конечно, структура близости близнецов абсолютно жесткая. Ее ритуал не терпит никакой игры, никакого гибкого приспособления к новой ситуации. К паре двух абсолютных идентичностей нельзя ничего добавить, ей не нужна диалектика. Такая пара сразу отвергнет ее. И все же воспоминание о Марии-Барбаре подсказывает мне, что Софи могла бы вопреки всему занять место между нами. В детстве наша мать была для нас общей почвой, в которой находились корни нашей раздвоенности. Могла бы Софи выполнять эту же функцию? Ее внезапный отъезд доказывает, что она не смогла найти в себе вкуса к новизне, жажды эксперимента и тяги к изобретательству, чтобы принять участие в такого рода играх. Не сравниваю с жесткостью, свойственной близнецам, но повадки женщин тоже схематичны, как у птиц, строящих гнездо, или пчел, возводящих ульи. Гибкость, новизну, охотничий инстинкт найдешь разве что у мужчин-одиночек. Наш отец, например, наверняка был расположен к новым опытам. Адюльтер — разве не открытие своего рода? Скромное, конечно. Я постоянно думаю о его брате Александре, нашем скандальном дяде, всю свою жизнь он провел в поисках любви и закончил ее таким великолепным финалом в порту Касабланки. Всю свою жизнь я буду жалеть о том, что наша встреча не состоялась, он действительно был личностью, и к тому же находился на идеальной дистанции, с которой мог рассмотреть жизнь «непарных» и близнецов, понять их и быть понятым ими, услышать и быть услышанным. Его гомосексуальность — подражание одиночки близнецам, его опыт мог бы осветить драгоценным светом, повергнуть нас в несравненную медитацию, помогающую проникнуть в тайну и близнецов, и «непарных».

Жан

Каждый сыграл свою роль в этом деле, и все проиграли, при этом все невиновны, потому что остались верны самим себе. С этой точки зрения и Поля и Мелину не в чем упрекнуть. Вообще, что сделал Поль? Ничего, просто его огонь одним своим существованием привлекает ночных мотыльков и сжигает их. Софи и я, мы сгорели в этом пламени, мы сами перерезали нить, связавшую нас. Думаю, Софи быстро найдет, благодаря женскому инстинкту, дорогу, которая ей подходит. Ее печаль развеется, раны заживут, когда она станет женой и матерью. Она будет вспоминать о странном приключении с близнецами как о юношеском безумии, опасном, непонятном, но исполненном нежности. Очень возможно, оно останется в ее жизни самым необычным происшествием. Может быть, воспоминание об этом причинит ей легкую грусть. Что до меня…

Если Поль воображает, что после отъезда Софи все пойдет прежним порядком, то это можно приписать его одержимости идеей союза близнецов, затемнившей его мозг! Я рассчитывал, что Софи поможет мне отдалиться от него. Но раз Софи исчезла, нужно воссоздать и поддерживать эту дистанцию — уехав. Другими словами, диалектика оседлости, которая могла бы осуществиться, поселись я здесь с женой и детьми, оказалась неисполнимой, значит, мне не остается ничего иного, как только прибегнуть к поверхностной и грубой диалектике путешествия. То, что не удалось времени, удастся пространству.

Итак, уехать. Куда? Мы намеревались быстро пожениться и уехать в свадебное путешествие, разумеется, в Венецию. Я сделал такое предложение Софи. Повинуясь духу конформизма, уважения к общепринятым правилам, выбрав самые банальные правила игры, я бы оказался в Венеции, как все, как принято.

Сейчас я понял, что представление о Венеции было ложным и мнимым, она вдруг предстала передо мной в своей вызывающей наготе. Когда-то в День Вознесения венецианский дож всходил в одиночестве на борт «Буцентавра» и направлялся в Адриатическое море, сопровождаемый кортежем великолепно украшенных кораблей. Достигнув Лидо, он бросал в море обручальное кольцо и произносил такие слова: «Море, мы обручаемся с тобой в знак власти, вечной и нерушимой». Одинокое свадебное путешествие, кольцо, брошенное в море, обручение с оттенком дикости, вся эта суровая и торжественная мифология гармонировала с моим стремлением к разрыву и одиночеству, к отъезду с неизвестной целью, вдохновленным именно этим величественным ритуалом. Меня забавляло, что, прикрывшись почтовыми открытками с мандолинами и гондолами, Венеция одержима разрушительным и устремляющимся вдаль духом.

Я собирался поехать в Венецию с Софи. Я поеду в Венецию без нее.

Поль

Жан уехал. Через три дня после Софи. Моя драгоценная «интуиция близнеца», которая открывала мне столько невидимых для обыкновенных людей тайн, иногда дает сбои, образует дыры, затемняется, что кажется потом непростительным. Пока я поздравлял себя с ликвидацией этого абсурдного брачного проекта, Жан паковал чемоданы.

Я понял, что у него не было истинного призвания к браку. Еще одно усилие, и я мог бы предвидеть, что после разрыва помолвки ему остается только уехать. Просто потому, что одно и то же присущее ему центробежное движение заставило его взломать клетку с близнецами и устремиться к браку. Оно же потом погубило брачную ячейку, чтобы вернуться к игре в Бепа, и оно же унесло его подальше от этого, пахнущего разложением, места неизвестно куда! Чтобы утвердиться в своей свободе, он пользовался Софи против меня и мною против Софи. Плохая компенсация. Я спрашиваю себя, не мог ли я заключить пакт с Софи, чтобы удержать на месте этого прирожденного бродягу? Какой урок!

Что теперь делать? Моей первой мыслью было заключить себя в Звенящих Камнях с Мелиной и послать брата-предателя к черту, на это я и решился поначалу. Пока Мелина баррикадировалась в кухне, чтобы писать свои бесконечные каракули, где она излагала — или полагала, что излагает, — воображаемому корреспонденту все значимые события, случившиеся в Звенящих Камнях, я проводил долгие часы на пляжах Гильдо. Я наблюдал огромные приливы, случающиеся здесь в период сизигий, впечатляющее зрелище. Больше всего во время весеннего равноденствия меня восхищал контраст между спокойствием воздуха и невероятным подъемом волн, вздымавшихся особенно бурно в этом году. Тихая буря. Изо всех сил я старался понять этот невероятный парадокс, случающийся время от времени, но забавно, что только с отъездом Жана я стал догадываться о его причине. Даже разум может стать разлученным — у одинокого близнеца, — и не является ли он своего рода искалеченной версией общего разума близнецов?

Это чистое, бледное небо, яркое, но не жаркое апрельское солнце, тепловатый и ласковый юго-западный бриз, вся природа, задумчивая и как бы медитирующая на тему топора, разбившего клетку с близнецами; и в этом неподвижном и беззвучном пейзаже море, нежданно поднимающее свой зеленый хребет, — а до того спокойное, гладкое, как щеки младенца, — и вдруг оно вздымает не знающие преград волны, залившие в этом году дороги, возделанные поля — в полнейшей тишине. Мирный катаклизм.

………………………

Я не исполнил своего намерения. Мое положение разлученного близнеца невыносимо в Звенящих Камнях. Неблизнецы поймут так: все здесь напоминает ему исчезнувшего брата и заставляет изнывать от горести. Но реальность тоньше и глубже этой банальной формулы.

Если бы я, вследствие своего несчастья, принужден был учиться жизни непарного, то Звенящие Камни оказались бы самым неподходящим местом для этого тоскливого предприятия. Воистину здесь повсюду лежит печать нашего предназначения, нашего союза. Повсюду абсолютно повсюду — в нашей комнате, конечно, да и в общей зале Кассина, в старинных ткацких мастерских, в каждой келье Святой Бригитты, в сапу, на пляже, на острове Эбиан — я зову Жана, я говорю с ним, я вызываю его призрак, я натыкаюсь на пустоту, пытаясь опереться на него. Ничто так не помогает понять природу общего видения близнецов и ощутить всю скудость жизни обыкновенных людей, как эта внезапная ампутация. Каждый человек нуждается в себе подобных, чтобы познать окружающий мир в его полноте. Другой как бы снабжает нас лестницей к труднодостижимым объектам и убеждает в том, что у каждой вещи есть аспект, который невозможно увидеть оттуда, где ты находишься, но видимый другим, находящимся далеко от тебя. Вообще, мы удостоверяемся в самом существовании внешнего мира именно потому, что другие люди подтверждают нам это. Вот почему обесценивается претензия моих снов выдавать себя за реальность — у них нет другого свидетеля, кроме меня. Видение мира обычным человеком — его бедность, непостоянство — для меня тоже непредставимы. Такой человек не проживает свою жизнь, он будто ее видит во сне, вместо нее у него только пустое мечтание, обрывочное, исчезающее.[9]

Отъезд Жана поверг меня в аналогичное состояние, изменив мысли, образы, чувства, эмоции, короче все, что называется «внутренним миром». Этот внутренний мир непарного явил мне сейчас всю свою ужасающую убогость: неосязаемый сон, обрывочный, исчезающий, — вот обычный пейзаж его души. И вот он стал моим — вместо прежней души Жан-Поля!

Поиграем в Бепа? Магическая формула была не так уж нужна для того, чтобы мой брат отражал, как эхо, мои настроения, придавая им в то же время ощутимость и вес. Только благодаря дару нашей двуполярности, мы жили в пространстве, натянутом между нами, в ткани эмоций, в вышивке образов, в жарком и цветном, как восточный ковер мира. Душа развернувшаяся, да, такой была душа Жан-Поля в противоположность сжавшимся душам неблизнецов.

[9] См. на эту тему роман «Пятница, или Лимб Пасифика».