Метеоры: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Здесь легче дышится. Неужели потому, что я в арабской стране? Так хочется обмануть себя, создать ложную иллюзию. Зачем отрицать? Книга жизни почти окончена. Унылые годы спекуляции и черного рынка, наступившие после смерти Дани и потери Сэма, опустошили мою душу. Моя жизненная сила должна была истощиться до предела, чтобы я научился ее измерять. Я определяю мою активность по тому факту, что почти не желаю мальчиков. По мне, любить жизнь означает любить мальчиков. Вот уже два года — нельзя этого отрицать — я люблю их гораздо меньше. Мне не надо опрашивать друзей или глядеться в зеркало, чтобы понять, что мое пламя, отличавшее меня от гетеросексуалов, колеблется, тлеет под углями и что мне грозит превратиться в такого же, как они, — серого, мрачного, угасшего.

Вместе с этим я разлюбил и мусор. В детстве, в юности я плыл по течению, блуждал в изгнании, куда бы я ни направлялся. Я был, как говорят в полиции, — без очага и определенного места жительства. Дарованное судьбой наследство Постава наделило меня королевством: белые равнины Эскобиля, посеребренные холмы Мирамаса, серая земля Роана, черный холм Айн-Джаба и другие территории, избегаемые приличными людьми, поверхностные, если даже уходят в глубины, составленные из множества обволакивающих, заглатывающих оболочек.

И вот эти привилегированные места меня больше не привлекают! Разумеется, завтра — или послезавтра — я буду инспектировать Айн-Джаб. Но без чувства, без увлечения.

И все же вчера, почувствовав под ногами подрагивающий трап «Сирокко», привезшего меня из Марселя, увидев на молу кишение людей в джеллабах,[8] вдыхая на старых улочках арабской части города предательский запах гашиша, я вздрогнул от радости, и волна жизни наполнила мой костяк. Горячее прикосновение страны любви? Скорее — известная ремиссия, разновидность блаженства, приходящего в последний час и заставляющего верить близких умирающего в его выздоровление, не зная, что это — самое неизбежное из проклятий. В конце концов, разве это имеет значение? По крайней мере, я, может быть, буду так счастлив, что умру красиво, в хорошей форме, бодрый, легкий, гибкий, с «Флереттой» в руке. Большего я и не прошу.

Анальная гигиена арабов. Мусульмано-анальная цивилизация. Араб, идущий опорожниться, берет с собой не бумагу, а старую консервную банку с водой. Его определенно шокирует грубость и неэффективность европейских подтирок. Превосходство устной цивилизации над письменной. Запад настолько привязан к бумаге всякого рода, что снабжает ею даже зад.

Омыть анус после испражнения — одно из редких утешений бытия. Цветок с измятыми лепестками, чувствительный, подобно морскому анемону, актинии — маленькому полипу, признательно и эйфорически разжимающему и радостно сжимающему под лаской волны склизкий венчик, окруженный тонким кружевом голубоватых нитей…

На крыльях счастья я направляюсь к пляжу, где рычит солнце и сияет океан. Привет, соленые и розовые божества! Это забытье, эта нежная радость ко всему, эта сладостная и меланхолическая притягательность каждой вещи. Может быть, это милости, посланные мне смертью? Они, танцуя, тянут меня к ней. Я всегда подозревал, что рождение — ужасный брутальный шок, смерть, напротив, должна быть мелодичным и моцартианским отплытием на остров Киферу.

Вдруг я наткнулся на странное встревожившее меня шествие. Два огромных усатых и толстобрюхих полицейских, перетянутых ремнями и портупеями, держа у животов, как пенис, тугие и твердые дубинки, вели группу бледных хулиганов, подростков, наделенных дикарской красотой. Чтобы с ними справиться, полицейские надели на них наручники. Но наручники невидимые, воображаемые, и подростки послушно скрестили свои маленькие грязные руки на задницах или на причинном месте. Среди этих последних я отметил одного, выше других, — меня пронзил его волчий взгляд, брошенный сквозь гриву волос, струившихся по его костлявому лицу. Одновременно его руки сделали легкий непристойный жест, явно адресованный мне. Полицейские жестоко обращались с ними, но подростки не могли уклониться, им мешали воображаемые наручники.

Его гладкий бритый череп казался черным, делал лицо суровым и придавал глазам беспокоящую неподвижность. Мужская рубашка, с закатанными рукавами, слишком большая для него, болтающаяся на тощем теле, короткие, облегающие штаны до колен — все это делало его похожим на «маленького нищего с виноградной кистью» Мурильо. Он был гомерически грязен, а дыры в одежде то и дело открывали часть спины, бедер или зада. На Парижском бульваре, где в аркадах сосредоточены богатые магазины, он скользил среди прохожих будто дикое животное среди стада баранов.

Он обогнал меня. Меня поразила его походка, нелепое раскачивание всем телом, происходившее, вероятно, оттого, что он был бос. Вдруг меня охватило тонкое опьянение, имя которому — желание, и охота началась. Эта особая охота состоит в чудесной метаморфозе. Охотник и жертва то и дело меняются местами — и наоборот. Он останавливается перед витриной. Я обгоняю его. Теперь я останавливаюсь перед витриной. Я вижу, как он приближается. Он обходит меня, но он меня увидел. Леска натянулась между нами, и вот он уже останавливается снова. Я обгоняю его. Останавливаюсь в свой черед и вижу его приближение. Проверка крепости лески: я даю ему себя перегнать, отстаю. Утонченная неопределенность заставляет биться мое сердце: он ведь может уйти, раствориться в толпе. Он мог бы выйти из игры. Нет! Он остановился, бросил взгляд в мою сторону. Опьянение, отяжелев, превращается в онемение, блаженная нега расслабляет мои колени и напрягает член. Метаморфоза произошла. Теперь я — добыча, которую он ловко завлекает в свои сети. Он приближается. Останавливается. Убедившись, что я послушен, он больше не дает себя перегнать, сейчас он — главный. Он сворачивает направо в маленькую улочку, переходит на другую сторону, чтобы удобней наблюдать за мной… Я развлекаюсь тем, что принимаю обеспокоенный вид, останавливаюсь, внимательно смотрю на часы. Жест подсказывает идею — может, повернуться, уйти? Невозможно! Невидимая нить неодолимо тянет меня во все более мрачные, все более узкие улочки. С ощущением счастья я влачусь за ним в трущобы арабского города. Понимаю, что мы движемся в сторону портовых доков. Ощущение опасности, как легкий звон, звучит в унисон с глухим громом желания, гудящего в моих венах.

Неожиданно, тарахтя, подъезжает мотоцикл, его фара прорезывает сгущающуюся темноту. За рулем — истощенный подросток. А на заднем сиденье совсем юный мальчик. Мотоцикл резко замирает перед Мурильо. Короткий диалог. Тарахтящий разворот. Подросток уже передо мной, я узнаю вчерашнего худого волка. Видимо, его арест был недолгим, но на одной скуле есть синяк.

— Хочешь его?

Я отвечаю очень надменно:

— Нет, оставь меня в покое.

Мотоцикл резко разворачивается к Мурильо, его фара еще раз освещает лепрозные фасады домов. Новый короткий диалог. Взревев, мотоцикл исчезает.

Я не двигаюсь. Я не боюсь опасности, но это уже похоже на самоубийство. Замечаю слабый свет на соседней улочке. Что-то вроде бакалейной лавки. Вхожу. Пока мне взвешивают килограмм муската, узнаю черноволосую голову Мурильо за окном. Выхожу. В первый раз мы вместе. Наши персональные пространства пересеклись. Мы совсем близко. Желание гудит в моей голове как соборный колокол. Я протягиваю ему гроздь винограда, и он, с обезьяньей живостью, хватает ее. Любуюсь тем, как он ощипывает ее. Божественное волшебство! Я заставил персонажа картины, хранящейся в мюнхенской Пинакотеке, выйти из нее, вот он здесь — живой, в лохмотьях — передо мной. Он, не переставая есть, смотрит на меня, отступает, удаляется, и мы снова на дороге в порт.

Доки. Черные громады контейнеров. Свернутые канаты. Темные проходы между рядами ящиков, я с трудом различаю впереди белизну его рубашки. Жесткость, безжалостная суровость этого пейзажа. Как это чуждо мне, как непохоже на мягкую белесость помойки! Я вдруг вспоминаю, что деньги у меня с собой, а вот «Флеретту» я позабыл в гостинице. Мой страх будто материализовался — передо мной внезапно вырастает какой-то человек.

— То, что вы собираетесь делать, — очень опасно!

Он — маленький, чернявый, в штатском. Что он делает в такой час в таком месте? Шпик в штатском?

— Идите со мной!

Я быстро соображаю. Во-первых, Мурильо сбежал и мне уже не отыскать его после этой тревоги. Во-вторых, я уже не понимаю — где я. В-третьих, желание внезапно исчезло, я умираю от усталости. Незнакомец приводит меня к маленькой площади, освещенной фонарями, их лампы слегка покачиваются от дуновения ветра. Мы забираемся в его маленькую машину.

— Я отвезу вас в центр города.

Мы молчим, и только остановившись на площади Объединенных Наций, он произносит:

— Не ходите ночью в доки. Или, если уж пошли, берите с собой деньги, не много, но достаточно. Никаких бросающихся в глаза украшений и, в особенности, никакого оружия. В драке у вас не будет никаких шансов, слышите, никаких!

Мысль о Мурильо преследует меня, я проклинаю этого кюре, или шпика, или кюре-шпика, прервавшего мою охоту. Охота за мальчиками — великая игра, только она придает цвет, жар и вкус моей жизни. Я бы добавил еще — горечь, сколько шрамов она оставила на сердце… Сколько обжигался! Три раза был близок к гибели. И все-таки, если я и могу в чем-нибудь себя упрекнуть, то только в том, что часто я все портил излишней осторожностью, с недостаточной ловкостью гоняясь за жертвой, которая сама охотно шла в руки. Старея, большинство людей теряет отвагу. Они становятся трусами, преувеличивают опасность, впадают в конформизм. Мне кажется, что, развиваясь в обратном направлении, я стал более логичным. Действительно, рискующий старик уязвим для ударов в меньшей степени, чем молодой человек. Старая жизнь выстроена, крепка и в основном уже вне достижимости, она уже в прошлом. Не обиднее ли быть раненным, изувеченным, заточенным в тюрьме, убитым в восемнадцать лет, чем в шестьдесят?

То, что со мной случилось, забавно, нет, даже больше — фантастично. Этим утром, возвращаясь из депо Айн-Джаб, я остановился у маяка, возносящего свою белую башню над обрывом. Было светло. Проинспектировав для вида большую свалку на черном холме, я захотел хоть на мгновение насладиться величественной жизнью этого побережья, к несчастью непроходимого и по большей части опасного. Потом я снова сел в машину и смешался с пестрой толпой арабского города. Не успел я сделать и трех шагов, как заметил юношу, рассматривающего медную посуду, выставленную у лавки. Он был светловолос, изящен, довольно тщедушен, но живой и разбитной. Сколько ему может быть лет? На первый взгляд, лет двенадцать. Но если присмотреться получше, пожалуй, лет пятнадцать, просто очень хрупок. Но сколько бы ему ни было, это не моя дичь. Да, я гомосексуал, но не извращенец. Уже с Дани я был жестоко наказан, связавшись с ребенком слишком нежного возраста. Я бы вообще не обратил на него никакого внимания, если бы не абсолютная уверенность, что я только что видел его у маяка. Я вернулся от маяка в арабский город самой прямой дорогой, но этот блондин, казалось, уже некоторое время находился возле лавки. Когда я его увидел, он уже отложил в сторону чеканный поднос и маленький кальян. Можно ли допустить, что он обладает способностью летать по воздуху?

Любопытство заставило меня выждать. Он еще час слонялся по рынку, потом взял такси — я поехал за ним в своей машине. Он вышел у отеля «Мараба», на авеню Королевской Армии, короткое расстояние, которое он вполне мог преодолеть пешком минут за десять.

Я мгновенно узнал худого волка на мотоцикле, совершающего дикий слалом на Парижском бульваре, забитом машинами. На заднем сиденье расположился «мальчик с виноградом» Мурильо. Приступ желания, но глухой, самортизированный. Сердце более или менее спокойно. Я занят вездесущим юношей.

Мне пришла в голову оригинальная мысль. Я резко свернул к отелю «Мараба», благо был еще поблизости. Вошел в холл. Швейцару, встретившему меня с вопросительным видом, я сказал правду: «Я ищу одного человека». Это вечная правда, самая глубокая из всех моих истин, мое единственное занятие с тех пор, как я существую. Потом я осмотрел салоны первого этажа. Скоро я нашел его, он расположился в огромном кожаном кресле и читал, скрестив голые ноги. Необычная резкость его черт, тонких, как бы вырезанных лезвием. Читать — а может быть, даже разгадывать, дешифровывать — это казалось естественным предназначением для человека с таким лицом, преобладающим выражением которого было спокойное изучающее внимание. Несмотря на свой рост и детские одежды, сейчас он мне показался старше, чем я подумал вначале. Шестнадцать, может быть. Этот мальчик, неподвластный пространству, возможно, жил и вне времени?

Я наблюдаю за павлином и павлинихой (правильно ли ее так называть?), служащих украшением маленького внутреннего дворика отеля. Превратное мнение о павлине — на самом деле он не распускает хвост. Он не тщеславен, он — эксгибиционист. Распуская хвост, павлин обнажает и демонстрирует свой зад. И нет никакого сомнения, что, приподняв свою пышную юбку из перьев, он вращается на месте и топчется, чтобы никто не пропустил зрелища этой открытой клоаки в венчике лилового пуха. Природа этого жеста неочевидна, о ней нельзя догадаться априори, как любит делать обычный «здравый смысл». Мой собственный здравый смысл заставляет меня видеть вещи противоположным образом.

[8] Длинное арабское одеяние с капюшоном.