Метеоры: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Я потерял Сэма. Франция может погибнуть, и пусть гибнет. Мой старый приятель-циник, чье присутствие в одно и то же время и помогало мне, и учило многому, был поглощен, сожран огромным пустынным городом. После смерти Даниэля исчез последний остававшийся в живых член маленького роанского сообщества, и мое одиночество воскресло во всей своей гордой суровости. Денди отбросов в своем безумии полагал, что убежал от судьбы. Он создал вокруг себя дружеский, можно сказать, любовный кружок в короткий промежуток, когда небо над ним прояснилось… Бедное ничтожество! Даже собака, кретин, и та слишком хороша для тебя! А крыса, Господи? Если бы я приручил крысу — подружку идола с хоботом, — чтобы заполнить свое одиночество, это мне простится? Нет, без сомнения! Даже пустынный остров Робинзона Крузо показался бы гостеприимной и многолюдной обителью в сравнении с моей мусорной пустыней!

А ведь день так хорошо начинался. Чтобы на велосипеде покрыть пятьдесят километров, отделявших Сент-Эскобиль от Парижа, я выехал на рассвете, в субботу 22 июня. Сэм весело трусил позади. За Дурданом дорога представляла странное и возбуждающее зрелище. Ни следа человеческого присутствия. Абсолютно опустевшие города — закрытые ставни, решетки на окнах, забаррикадированные двери и потрясающая тишина — ночь среди бела дня! Но зато сколько голосующих по обочинам дороги! Демонстрация всех мыслимых средств передвижения: автомобили всех марок и возрастов, фиакры, шарабаны, прицепы, телеги, мотоциклы с люльками и без и даже детские трехколесные велосипеды — все это нагруженное, с привязанными кое-как мебелью, посудой, матрасами, инструментами и продовольствием. Этот хаос, длившийся километр за километром под палящим солнцем, имел очевидный и поражающий смысл: это был триумф мусорщика, макулатурный рай, апофеоз Денди отбросов. Это было лучше, чем я надеялся, и, весело нажимая на педали, я мчался по направлению к Парижу, а в сердце моем царила радость ребенка, впервые увидевшего роскошь рождественской елки, роскошь такую великолепную, что она превыше обладания, не подразумевает использования, — это было похоже на пейзаж из нуги, варенья, крема и фисташек, способный обескуражить любого гурмана, — а я был принужден оставить на месте все эти чудесные дары.

Проезжая Монруж, мы заметили мясную лавку, в раскрытых дверях которой зияла многообещающая тьма. Сэм и я, оголодав после трех часов пути, с удовольствием расправились бы с окорочком и кроличьим паштетом. Мы приблизились, но не вошли в эту соблазнительно благоухающую пещеру. Ужасная овчарка с пеной на морде выскочила из дыры и кинулась на нас. Естественно, самая сильная собака, прогнав остальных, победила в борьбе за щедрую кормушку и не собиралась ни с кем делиться.

Этот случай мог бы предупредить меня об опасности, угрожавшей Сэму. Я заметил, что чем дальше мы продвигались, тем больше встречали голодных собак, бродивших по пустым улицам. Раз двадцать я подзывал Сэма, очарованного задом то одной, то другой из этих бродяжек и норовившего отстать от меня. На двадцать первый раз это все-таки случилось, мы были уже близки к площади Сен-Мишель — он вдруг исчез на набережной, и больше я его не видел. Измученный, растерянный, я искал его целый день, сорвав голос от напрасных криков. Я спускался к самой Сене, обошел всю набережную Д’Орсе, неизбежно вращаясь все по тому же кругу, надеясь вновь обрести его, всякий раз, когда видел вдали стаю собак, ищущих пропитания, словно в доисторическом лесу. Вечером я оказался на площади Трокадеро, сам не знаю как. Я умирал от голода и, заметив витрину кондитерской без решетки, разбил ее камнем. Булки оказались твердыми, будто дубовыми, а пирожные с кремом пахли как заплесневелый сыр. Зато бисквиты были в изобилии, и еще я нашел в шкафу две бутылки оршадного сиропа. Я нажрался до тошноты. И ушел, запасшись несколькими не слишком зачерствелыми кексами и бутылкой сиропа.

Настала ночь. Я шатался от усталости. Ведя велосипед, я подошел к эспланаде дворца Шайо, пройдя между монументальными громадами театра и музея, украшенными двойной линией грациозных позолоченных статуй, и вышел на балюстраду, напротив Марсова поля. Йенский мост, Сена, Военная школа, Эйфелева башня… Париж лежал передо мной, опустевший, нереальный, фантастический в последних отблесках заката. Не был ли я последним, кто видит этот город, покинутый обитателями, обреченный на скорое исчезновение? С чего начнется всеобщее разрушение? Взорвется ли первым золотой снаряд на крыше Дома инвалидов или великолепный, обращенный к небу пенис Эйфелевой башни, поддерживаемый четырьмя короткими ляжками, вдруг надломится и медленно сползет в Сену? На минуту эти апокалиптические видения заняли мои мысли. Но усталость и горе, вернувшись, навалились на плечи, а вокруг ширилась фосфоресцирующая темнота июньской ночи. Спать. В постель. Войти в любой дом, открыть дверь любой квартиры, жить там. Париж весь принадлежал мне, к чему сомнения? С Сэмом все это было возможно. Мы бы с ним заняли лучшее помещение на авеню Фош, мы бы вместе валялись на всех кроватях… Но один… Ты постарел, Александр, если для тебя существуют только разделенные радости!

В этом месте балюстрада образовала изгиб. Шесть мраморных ступеней, площадка, дверь. Взяв велосипед на плечо, я толкнул дверь, она поддалась. Это была подсобка садовника. Пустые мешки, инструменты, водозаборный кран для огромного каучукового шланга, свернувшийся как питон. Можно провести ночь. Я во дворце Шайо, и за мной дверь, открывающая вид на лучший урбанистический пейзаж в мире. Я закрыл глаза. Пусть кончится этот день фальшивого солнца, черного света, отнявший у меня Сэма. Дани и Сэм, Сэм и Дани. Засыпая, я убаюкивал себя этой похоронной литанией.

Вот и утро, пробуждение как в казарме. Грубый стук сапог по эспланаде, резкие приказы, лязг оружия. Немцы! Я, было, совсем забыл о них! Сейчас увижу, в первый раз. С какими чувствами? Я принуждал себя к равнодушию, к нейтральности, но древний глубокий шовинизм восставал из глубины души. Этот мертвый город, чей великолепный труп лежит у меня под ногами, я чувствую родство. Эти саксонцы, швабы, баварцы пришли помешать нашему свиданию.

Внезапно все затихло. Потом голос, шаги. Но голоса вполне цивильные, сапоги не грохочут. Смех. Я понимаю только одно слово: «Фотография». Что же — эти войска пришли сюда для того, чтобы разыгрывать из себя туристов? Рискну выглянуть. Тихо выхожу, поднимаюсь на три ступени. Вот так встреча…

Я сразу его узнал — по плоской фуражке, горделиво приподнятой спереди, плоское лицо, изуродованное какашкой усов под носом, и особенно по зелено-голубоватым глазам сдохшей рыбины, глазам, которые ничего не хотят видеть, не видят меня, это точно, и это — удача для меня. Я его сразу узнал, Главного Гетеросексуала, канцлера рейха Адольфа Гетеросексуала, темного дьявола, который погубил в своих концлагерях столько моих собратьев, схваченных его когтями. Нужно было, чтобы эта встреча состоялась именно в тени Эйфелевого пениса. Князь нечистот, сбежавший из своей мусорной империи и ястреб из Берхтесгадена, спустившийся из своего небесного оссуария, встретились глазами в это воскресенье 23 июня 1940 года, а над ними вставал пышный рассвет самого длинного дня в году.

Вот уже восемь дней, стоя у окна своего фиброцементного прибежища, я всматривался в белую и неподвижную равнину Сент-Эскобиля. Почему я вернулся сюда после исторической встречи в Шайо? Без сомнения, потому, что живу в центре самой прекрасной свалки в парижском регионе. Это мой наблюдательный пункт на задворках мертвой столицы, и первый же знак ее пробуждения к жизни прибудет ко мне по железной дороге, тупик которой находится на расстоянии броска камня от моей вход ной двери, и я вижу, как сходятся на горизонте сверкающие параллельные линии ее полотна. Но особенно потому, что я не оставлял надежды на возвращение Сэма. В конце концов, не такое уж большое расстояние и дорога — прямая. Признаюсь, что, вернувшись сюда на велосипеде, я всей душой надеялся, что он уже здесь, что он радостно встретит меня перед дверью барака. Я все пытался понять, как в мою голову пришла абсурдная мысль взять его с собой в Париж, я притворялся перед самим собой, что этого не было, пытаясь вообразить его возвращение. Поведение магическое и мальчишеское. Я ждал утреннего парижского поезда и ждал возвращения Сэма. Я представлял его сидящим на крыше вагона или на ступеньках локомотива…

Я проснулся среди ночи от слабого шуршания и легкого дуновения воздуха, как если бы птица пролетела по комнате. Зажег свечу и констатировал, что маленький вентилятор, облегчавший существование в летнюю жару, вернулся к жизни и радостно жужжит. Значит, восстановлено электроснабжение, первый знак возрождения нормальной жизни во Франции. Теперь я смогу жить при свете, а если бы у меня был радиоприемник, я слушал бы новости.

Невзирая на то, что день занялся в чистом и радостном небе, я жил, как бы повиснув в небытии, если бы не трогательное сопение вентилятора. Этот вентилятор был мне дороже, чем я мог когда-либо предполагать. Незаметное и тяжелое шуршание лопастей, скорость превращает их в дрожащий и прозрачный диск, дышит весной и освежает мысли, помогает человеку, склоненному над письменным столом, мыслить. Птица, бьющая крыльями, неподвижная, в нескольких сантиметрах от моего лица. Я думаю о Ruah Томаса Куссека. Святой Дух, воплотясь в электроприбор, посылает мне в лицо дыхание, полное мыслей и слов. Маленькая домашняя Пятидесятница….

Все на этой земле приходит без предупреждения. Бустрофедон, бустрофедон… Это чудовищное слово плывет по волнам моей памяти, и ничто не может снова утопить его в забвении. Я спасаю его и делаю ему искусственное дыхание. Это школьное воспоминание, урок риторики, чтобы быть точным. Бустрофедон. Настойчивость, с которой он бередит мою память, не имеет ничего общего с его толстощеким, толстомордым, ягодичным звучанием. То, что он означает, не имеет ничего общего со всем этим, но смысл его так прекрасен и необычен, что необходимо вспомнить его. Речь идет, думаю, о типе почти архаического письма, змеящегося на свитке, слева — направо, и опять справа — налево. Этимология восходит к терпеливому и постоянному движению быка, который, доведя пашню до края поля, поворачивает и начинает ее в обратном направлении.

Этим утром, незадолго до рассвета, я вздрогнул под простыней, как от удара бича — от слабого жужжания, появившегося где-то вдали, не громче комариного. Но ухо не могло мне изменить: поезд! Мой опыт подсказывал, что у меня есть еще десять минут — но не больше — до его прибытия, и я воспользовался этим временем, чтобы побриться и одеться достаточно тщательно, насколько это возможно за такое короткое время. Денди отбросов должен быть безупречен, прежде чем вступит в контакт с людьми в первый раз после оккупации Франции.

Рассвет еще не занялся, как следует, а я уже стоял на посту, у шпал, в шляпе, в облегающем расшитом жилете, укутанный в плащ, с Флереттой в руке. Я думал, что этот первый поезд не совсем обычный, он привезет мне эссенцию побежденного, слабого, порабощенного или, наоборот, непреклонного в своем достоинстве Парижа, мне не терпелось ее увидеть.

Дыхание локомотива все определенней, все ближе, но на этот раз он остается невидимым. Красная точка фонаря последнего вагона мерцает в темноте, потом все же начинает увеличиваться. Визжат тормоза. Машинист знает свое дело, знает, когда надо тормозить, чтобы не уткнуться в стрелку… Я вытягиваю шею, чтобы угадать, какой груз в ближних вагонетках. Но не узнаю обычной бесформенности мусорных куч. Мне кажется, я вижу какие-то тонкие, сломанные палки, нагроможденные выше бортов, — ветки кустов или лапы животных? Какой-то человек бежит ко мне. Машинист, без сомнения, и тот, кого я представлял в виде скелета, оказывается живым и бойким краснощеким малым.

— Ты тут один? Привет, старик! Рад видеть.

Меня возмущает это тыканье. С уязвленным видом я говорю: «Позвольте…» — но он не слышит.

— Знаешь, что я тебе приволок?

Он поднимает рычаг борта и сразу на землю сыплется его содержимое. Лавина мягких, эластичных тел рушится к моим ногам. Собаки! Сотни, тысячи мертвых собак!

— Ну и подарочек! Тридцать пять вагонов с этим! Надо же!! Перед бегством парижане выпустили своих собак на улицы. Неплохо! Когда корабль тонет, сначала женщины и дети! И вот повсюду бегали целые стаи. Опасные черти, когда голодные. Порой нападали на прохожих. Тогда боши, вместе с городскими властями, устроили антисобачьи облавы. Ружьем, пистолетом, штыками, папками, лассо — настоящая резня! Надо же!

Говоря это, он продвигается к локомотиву, открывая все новые вагонетки, из которых выпадают груды трупов. В полубессознательном состоянии иду за ним. Повторяя: «Надо же!» По крайней мере, я убеждаюсь, рассматривая эти груды, что Сэма там нет. Но он больше не вернется. Никогда! Все эти трупы, которых «Надо же!» вывалил к моим ногам, — все это — воплощения Сэма, они все разные, но все отнимают у Сэма всякую ценность, как мешок с бронзовыми монетами и равен, и обесценивает растраченную монету чистого золота.

«Надо же!» неистощим. Он мне обещает в следующий раз людей, вагоны с известью, чтобы поливать падаль. Если бы только не в жару! Если б только! Узнаю эту манию людишек, всегда желающих подправить судьбу. Они думают, что смешные и непостоянные, подобны ей, но не знают, каким неотменимым величием она обладает.

Поезд ушел, я остаюсь один, наедине с грудой трупов вдоль железной дороги: нагромождения раздутых животов, приоткрытые пасти, сломанные лапы, продолговатые черепа со смятыми ушами, шкуры с короткой шерстью или пушистые, всех оттенков. Скоро солнце и мухи расправятся со всем этим. Нужно держаться, держаться, обретая уверенность, что посреди разрухи, дезорганизации всего прежнего мира у меня есть особая привилегия — благодаря моему ремеслу и моей ориентации, равно ненавидимых чернью, — оставаться недвижимым на своем месте, верным своей роли зоркого наблюдателя и ликвидатора общества.

Вчерашний день был долгим, слишком долгим. Огромная мертвая свора представляла под июльским солнцем ужасную картину охоты, будила в воздухе язвящий мой мозг немой лай, жалобный и безличный.

Утром не было поезда, но прибыл бульдозер в сопровождении команды из шести человек. В ковше лежали мешки с известью. Ребята тотчас принялись за работу.

Наблюдая, как бульдозер роет правильную траншею, куда люди потом сбрасывают целые гроздья собак, я размышлял о парадоксах свалки, о том, что как бы глубоко она ни простиралась вниз, она все же всегда, по сути своей, всегда — оболочка, поверхность. В трех метрах под землей, как и сверху, лежат бутылки, тюбики, гофрированный картон, газеты, раковины улиток. Свалка похожа на луковицу, в которой идут слой за слоем, до самой сердцевины. Субстанция вещей: мякоть фруктов, плоть, тесто, краски, кремы и тому подобное — все исчезло, поглощено, съедено, высосано Городом. Свалка — этот антигород — нагромождение оболочек. Сущность погребена, форма сама становится сущностью. Отсюда несравненное богатство этой псевдосущности, которое есть не что иное, как скопление форм. Тягучее и жидкое испарилось, осталось только собрание неисчерпаемой роскоши мембран, пленок, капсул, коробок, бочонков, корзин, бурдюков, мешков, рюкзаков, ранцев, котелков, фляг, клеток, ящиков и шкатулок, не говоря уж о тряпье, рамах, полотнах, брезенте и бумаге.

Но поверхностность не единственное качество этого скопища хлама. Она поставлена на службу двойного рода. Первое свойство этой мешанины заключается в акте ограничения, разграничения, замыкания, чтобы наверняка завладеть предметом или материей, дойти до предела обладания, присвоить его себе (обладать и, значит, присвоить). И в этом смысле свалка — это скопление названий, надписей. Второе свойство — это самовосхваление. Эти надписи хвастливы, многословны, высокопарны, преувеличенны. Они восхваляют блестящие качества, несравненные добродетели, решительные преимущества какого-то предмета или материи, объясняя подробно, для чего он служит. Но так как этот объект, эта материя больше не существуют, это обладание — ничем, и декламация обращена к пустоте, становясь абсолютно смехотворной.

P. S. Но как говорил Тома Куссек о Святом Духе? Не определял ли он Слово и Пол как два его атрибута? А ветер, дыхание — как его единственную плоть?

Объект, материя в нормальном состоянии лишены признаков разложения. Кажется, для них наступает особый период, когда они триумфально въезжают в Сент-Эскобиль.