Метеоры: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

И только уже под вечер Эдуард узнал новость: небольшая бомба превратила в пыль булочную «Позолоченный круассан», убив ученика пекаря и тяжело ранив Анжелику. Хозяева случайно были в отлучке. Он немедленно бросился к ее изголовью, но едва смог узнать ее, всю забинтованную. Она умерла на следующий день, когда он уже был на дороге в Турнэ.

Капитуляция Нидерландов 15 мая, за ней Бельгии 28-го, и сразу за этим оккупация Арраса 23-го, Булони 24-го и Кале 25-го войсками Клейста способствовали раздроблению армий союзников, разрознив их и сделав неспособными соединиться снова. В то время как 300 тысяч человек сражались на пляжах Дюнкерка, чтобы попытаться бежать морем в Англию, 10-й пехотный полк был окружен в Лилле вместе с 4-м и 5-м армейскими корпусами.

В эти трагические дни Эдуард внезапно осознал, что предчувствие скорой смерти, преследовавшее его с начала войны, исчезло. Поначалу он приписал эту перемену чрезвычайной ситуации и военным действиям, в которых участвовал. Предчувствие смерти и страх умереть исключают друг друга. Страх смерти прогоняет ее предчувствие, как северный ветер летом уносит грозовые тучи. Непосредственная угроза подстегивает кровь и заставляет действовать не размышляя. Нужны были новые удары, новые беды, чтобы понять, что на самом деле угроза гибели, витавшая над ним долгие месяцы, иссякла, обрушившись на Анжелику, принесенную судьбой в жертву вместо него, в то время и на том месте, где должен был погибнуть он сам…

18 мая взятие Шерана дало ему случай проявить себя наилучшим образом. Отброшенные от Турнэ французские войска пересекли бельгийскую границу у Безье, чтобы соединиться с гарнизоном Лилля.

Тогда командование, придя к выводу, что вражеские части не ожидают их в этом районе, отдало приказ идти в прорыв, и началась перестрелка на окраинах Шерана, двумя километрами дальше. Невозможно было рассчитывать на авиацию. Артиллерия не могла быть употреблена, выстроить ее вдоль линии фронта заняло бы слишком много времени, тогда как каждая минута была на счету. Эдуард получил разрешение попытаться пробиться во главе трех взводов, двигавшихся к центру города. Солдаты были бретонцами, и он объяснял им по-бретонски, что они должны попытаться сделать, и повел их в атаку на ближние дома, превращенные врагами в блиндаж, призывая их в бой по-бретонски:

— War raok paotred Breiz! D’ar chomp evint! Kroget e barz dahl ta krog!

Какой огонь, разожженный этими криками, пылал в глазах ребят из Кенперле, из Морга или Плуа, когда он, их командир, взмахом руки поднял их в атаку на тяжелые фермы Фландрии, плевавшиеся огнем из крошечных амбразур! Менее чем через час Шеран был освобожден, пятьдесят немцев взяты в плен. Назавтра Эдуард, представленный к военному Кресту, вошел в Лилль, где уже окопались 4-й и 5-й армейские корпуса. Окруженные, они противостояли атакам вермахта до конца мая.

1 июня Эдуард попал в плен и был направлен вместе с сотнями тысяч соратников к сортировочному лагерю в Э-ля-Шапель, откуда французских, бельгийских, голландских и английских пленных распределяли по концлагерям для солдат и офицеров, устроенным повсюду — вплоть до восточной Пруссии. Благородный пыл, который в него вдохнули майские бои, иссяк в мрачные дни осады Лилля. Новые катастрофы, плен, двадцать дней ожидания, марши и лишения во время переброски в Э истощили его. При врачебном осмотре его состояние было признано угрожающим. Он медленно, но верно скользил к инсулиновой коме. Два месяца спустя его включили в число немногих первых групп узников, освобожденных по возрасту или состоянию здоровья.

ГЛАВА XI

Поезд в Сент-Эскобиль

Александр

Париж подобен насосу, всасывающему и нагнетающему. Ничто не иллюстрирует эту функцию лучше, чем огромная равнина свалки у Сент-Эскобиля. Париж высосал ее — и она стала мертвой землей, бесплодной пустыней, которая оживляется только от редкого порыва ветра, налетающего прыжком бьющей крылами бумажной птицы. Что касается выброса отходов города, он обеспечивается железной дорогой, по ней каждый день прибывают сюда, прямо в чрево депо, тридцать пять вагонов бытового мусора из столицы. Мирамас, с его посеребренными холмами, чайками, батальонами крыс, с его мистралем, — это земля живая, живущая своей, независимой от Марселя, жизнью. Сент-Эскобиль — это всего лишь белая тень Парижа, его фотографический негатив, и если скорый поезд пролетает Мирамас без остановки, то здесь железная дорога играет роль одновременно рабской цепи и пуповины.

Белая тень, негатив, не приводит ли это сравнение на ум мысль о лимбе, о чистилище? Смутная область, мертвенно-бледная, полупрозрачная, граничащая сверху и снизу с подлинным существованием — вот что мне напоминает эта равнина без голоса и лица. Жив ли я еще? То, что я в Мирамасе принимал за искромсанное тело Дани, не было ли на самом деле моим собственным трупом, изглоданным до неузнаваемости зубами луны и клювом солнца? Мы — застарелые эгоисты, когда оплакиваем другого, мы скорбим по себе. После смерти матери я надел траур малыша Александра, оставшегося сиротой, и в то ужасное сентябрьское утро, когда дул мистраль, моя душа на коленях отдала последние и окончательные почести моим же останкам. Потом она переселилась сюда, на призрачную границу Большого Города, и с тех пор ждет, посещаемая каждое утро похоронной процессией, въезжающей на свалку задом наперед. Так уж заведено у поезда, связующего Париж и Сент-Эскобиль, маневрирующего в трех километрах отсюда — прямо перед стрелкой, направленной на меня, — и вот он уже наступает задним ходом по единственной мусорной дороге. Именно огонь хвостового вагона вижу я в утренних сумерках, а локомотив только угадывается по своей далекой одышке. Никогда я не видел машиниста этого поезда-фантома и не удивился бы, если бы вместо головы у него был череп.

Это не мешает мне делать вылазки в Париж, нужно признать, что этот период «странной войны» подчеркнул ирреальность жизни, с виду — совершенно неизменившейся в этом городе. Война объявлена. Армии стоят на границах. И все ждут. Чего? Какого сигнала? Какого чудовищного пробуждения? С невероятной легкостью французы сами, кажется, продлевают отсрочку кровопролития. Разговоры только о горячем вине для солдат и театрах для армии. Отпуска в конце года приняли такой размах, что это казалось уже чем-то вроде демобилизации. Несколькими днями позже мой ежедневный поезд прибыл с отслужившими свое елками, с обрывками лент на ветках и пустыми бутылками из-под шампанского. Когда мои бродяги выбрасывали из вагонов этот веселый мусор, мне казалось, я вижу, как вместе с ним выбрасывают на свалку мужчин в смокингах и дам в вечерних туалетах, смертельно пьяных, вместе с гирляндами, стеклянными шарами и золотой канителью. Вот так столица присылает мне каждое утро вести о себе — с этим поездом-фантомом, тонны новостей, которые именно я должен расшифровать одну за другой, чтобы реконструировать до малейшей детали жизнь каждого из ее обитателей.

Мои поездки в Париж и обратно в Сент-Эскобиль — от безлюдного небытия моей свалки до небытия людей большого города — убеждают меня всякий раз в мысли, что мое одиночество, прерванное было в Роане, снова сгустилось вокруг меня. Я прижился здесь в какой-то степени случайно, в какой-то степени по чувству сходства со странным обществом, у которого было мало шансов на выживание. Это было понятно сразу. Мне оставался только Сэм. Надолго ли? Еще остался секс, этот вечный взломщик уединения, без сомнения именно он толкает меня в Париж, хотя мне кажется, что роанская пауза закончилась и теперь я выхожу на охоту на своих мусорных пространствах. Конец Даниэля означал для меня, что мистическая экзогамия,[5] заставлявшая меня расширять пределы охотничьих угодий за пределы обычных мест, после короткого перерыва, вернулась ко мне во всей своей суровости…

Эндогамия,[6] экзогамия. Мало размышляют над этим двойным движением, этими двумя противоположными императивами.

Эндогамия: оставайся среди своих, не высовывайся. Не связывайся с чужаками. Не ищи счастья на чужбине. Горе молодому человеку, который знакомит с родителями невесту, принадлежащую к другой религии, к другому социальному слою — выше или ниже тебя, говорящую на чужом языке, другой национальности и даже — вот предел ужаса — другой расы!

Экзогамия: ищи для любви места подальше. Иди искать свою женщину. Уважай свою мать, сестру, кузину, жен братьев и т. д. Семья потерпит только сексуальность такого же рода, как у твоего отца, строго ограниченную целью деторождения. Твоя жена должна привнести новую кровь нашему роду. Ее завоевание будет для тебя приключением, оно заставит тебя удалиться от знакомых пределов клана, там, вдали, ты обогатишься новым опытом, созреешь.

Эти две противоположные заповеди сосуществуют в гетересексуальном обществе и ограничивают территорию сексуального поиска внутри двух концентрических кругов:

Внутренний круг А изображает семью заинтересованного лица, и к нему относятся индивидуумы, оставшиеся нечувствительными к запрету инцеста. В большом круге В — территория дикая, неизведанная, недоступная для приверженцев эндогамии. В круге Б — ниже верхнего и выше маленького круга находится привилегированная зона, где молодому человеку разрешено самому выбирать партнера. Эта зона способна увеличиваться или расширяться… Она может в определенных случаях сводиться к крохотной точке, когда один определенный человек останавливает свой выбор всего лишь на одной единственной женщине. Я полагаю, такие случаи встречаются среди африканских племен, но проблема браков королевских дофинов тоже укладывается в эти рамки.

Все эти правила придуманы гетеросексуалистами для гетеросексуалистов. Если речь идет обо мне, они приобретают новизну и пикантность.

Экзогамия. Я понял, что одна из самых порочных склонностей моей природы привела меня к сосредоточению на самом себе, к пустынному и бесплодному одиночеству, питающемуся собой. Моя слабость называется гордостью, слово замечательное потому, что оно означает по-французски и яд, вливаемый в душу высокомерием, и презрительную надменность, и место, где хранят неопознанные трупы.[7]

Однако моя сексуальность — могучее, действенное непобедимое лекарство против гордости. Оторванный от материнских юбок, выгнанный из своей комнаты, выброшенный за пределы самого себя центробежной силой секса, я оказался в руках, скорее меж ляжек… не важно чьих — привратника, помощника мясника, шофера, гимнаста и т. д., тех молодых людей, чье очарование тем действеннее для меня, чем дальше они от меня, чем грубее тесто, из которого они сделаны. И нужно добавить, что объект терял для меня всякую привлекательность, если я имел хоть малейшее сомнение в чистоте его гетеросексуальности. И даже нежность и чувство братства, которое я испытываю к гомосексуалистам, ничего не меняют в этом. Гетересексуалы — это мои женщины. Других мне не надо. Это мой экзогамический императив.

Род всегда был для меня центробежной силой, отбрасывающей меня далеко от моего «я» туда, где горит огонь желания, мрачно пылающий в ночи глазом маяка. Я растоптал свою гордость на реннских улочках, пользующихся дурной славой, на блестящих от дождя набережных Вилена, в воняющих карболкой мужских туалетах. Удивительно, но она сопротивлялась подобному обращению. С детства самый низкий человек, стоящий на нижней ступени социальной лестницы, для меня был тайно озарен почитанием как возможный объект желания, как носитель идола с хоботом, победно возвещающего о себе из-под святилища своих одежд.

Эндогамия. Это предел экзогамии, с лицом невидимым, скрытым и совершенно противоположным. Так как мужественность, радостная, вздымающаяся, обожаемая мной в моих сообщниках, есть образ моей собственной мужественности. В основе гомосексуализма лежит нарциссизм, и если моя рука так умело и нежно ласкает других, то это потому, что с самого нежного возраста, она привыкла ласкать и нежить меня самого.

Если вернуться к схеме кругов, мои амурные наклонности ухитряются дважды насмеяться над гетеросексуальными запретами. Совершенно очевидно, что я всегда ищу добычу очень далеко, в круге В, в зоне, запрещенной для приверженцев эндогамии. Но я устанавливаю с моей добычей отношения столь братские, нарциссические, отождествляю ее с самим собой и тем самым уношу и пожираю ее в самом маленьком центральном круге А, запретном для экзогамов. Вся моя необычность, вся моя глубокая порочность чурается средней зоны Б, с ее мнимой близостью и мнимой отдаленностью, области, чуждой гетеросексуалам. Она меня не интересует, я перемахиваю ее одним прыжком, забрасывая удочки в самой дальней дали, чтобы потом перенести пойманных рыбок на свой заповедный берег.

Июнь 1940 года.

Каждое утро, после того как мои тридцать пять вагонов уезжают, опорожнив свое содержимое на обочину, я совершаю обход. Я ищу новинки. Конечно, мои «новинки» не первой свежести, не свежее сгнивших вагонов, в которых их привозят. После Дня Всех Святых хризантемы прибывают ко мне 8 или 10 ноября, смотря по погоде. В эти дни любой из моих вагонов похож на огромную цветочную корзину, на катафалк, доверху набитый цветами, еще более экспрессивными в своей скорби оттого, что они увяли, засохли, погибли. Первомайский отлив доходит сюда быстрее, и уже 3 мая я погребен под сгнившими букетиками ландышей. Ну и ладно, я предпочитаю их рыбьим потрохам и головам Святой Пятницы!

Но эти массовые, если так можно выразиться, ритуальные отбросы, к счастью, исключение. А правило — это по виду однородный поток, на самом же деле изысканно сложный, где можно найти все, что составляет парижскую жизнь, — от окурка президента Республики до презерватива из монмартрского жалкого борделя. Сейчас меня интересуют газеты, я осторожно подбираю их концом Флеретты. Устаревшие по меньшей мере на сутки, смятые, в пятнах, они все-таки рассказывают мне о взбучке, которую немцы задали французской армии. Этот крах, предчувствие которого возникло у меня уже давно, эта стычка гетеросексуалов, меня не касается, и все же сердце невольно сжимается при мысли об историческом бедствии, терзающем мою страну. И я не могу не думать об Эдуарде. Он вполне способен отдать свою большую тушу на погибель во имя чести, то есть во имя ничего. Это еще раз доказывает, что я не так уж плох — как мне самому хотелось бы — и не таков, каким кажусь, сказали бы некоторые.

В ожидании конца, дороги Франции превратились в театр огромного исхода, бегства на юг. Население, спасая свои задницы, бежит сломя голову от бомбардировок, от резни, голода, эпидемий и прочих напастей, какие только могут вообразить их куриные мозги. Я не долго буду сопротивляться искушению отправиться в направлении обратном этому мчащемуся потоку. Я слишком люблю все делать поперек вещам и людям, чтобы не попытаться одержать верх над этим бегством, как лосось, поднимающийся против течения. И к тому же физиономия пустого и покинутого Парижа на пороге апокалипсиса это такая вещь, которую можно увидеть лишь раз.

[5] Экзогамия — вступление в брак представителей разных кланов.

[6] Эндогамия — у некоторых племен обязанность вступать в брак только с представителями своего племени.

[7] Игра слов. Гордость по-французски morgue.