— Так что это такое, ты уже не первый из руководителей, что заходят сюда после Указа и говорят, что они не чеченцы. Так как же так получилось, что во всем руководстве республики нет и пары чистых чеченцев?
— Так дело в том, что чеченцы всегда были против Советской власти.
— Ну, дорогой, тут ты загнул, а кто воевал с Деникиным, с бичераховцами?
— Так это не против белых или за красных, а это против России в целом. Им все равно…
— Да-а, может ты и прав, — встал из-за стола Андрей Федорович, — ну а как вы все, нечеченцы, попали во власть?
— Очень просто. Мы поддержали власть обездоленных, а потом пришлось писаться чеченец. Они просто ненавидят нашу власть, и прав товарищ Сталин, что высылает их… Может хоть тогда поумнеют… А вообще-то у нас, у пришлых, всегда с Россией хороший контакт, и мой отец еще во времена царя поддерживал с Грозным секретную связь…
— Да и ты с ними в ладу, — усмехнулся Андрей Федорович, садясь на свое место.
— Ну я по службе.
— Это понятно… Так что Вы хотите? — вновь перешел на официальный тон первый секретарь. Магомедалиев понял, что это значит, однако он не мог больше терпеть и ждать хорошего расположения начальника.
— Может быть мне можно вернуть мою исконную национальность? — взмолился он.
— Нет… Вы ведь лично написали, что Вы чеченец? Почему?
— Попросили… Я выполнял поручение… Я ведь не виноват.
— Поезд уехал, дорогой Якубович. В архивах ЦК — ты чеченец, и на этом точка… У меня много дел… Да, где Ваш отчет, и где Вы вчера были?
Магомедалиев вскочил, как ужаленный.
— Да я, я… я чуть вчера прихворнул. А отчет немедленно будет.
— Ну ладно, идите, позовите мне секретаршу.
Ахмед Якубович не уходил, стоя, мялся, на его лице вновь застыла его улыбка.
— Что-то еще? — недовольно спросил первый.
— Да. Хм, дело в том, что у нас в музучилище такие талантливые ученицы есть, и поют, и играют, и танцуют, и все остальное… Можно было бы такой уютный вечерок организовать на даче, в узком кругу… А то ведь нагрузка какая у Вас! Заодно посмотрим, чему учат наше подрастающее поколение.
— А что! — задумался Андрей Федорович, потом медленно встал, видно было, выбирал. — А банька там есть?
— Всё есть и всё будет. Только скажите когда.
— Та-а-а-к, — качал в раздумьях головой первый. — Да что тут откладывать — давай-ка прямо сегодня. В двадцать ноль-ноль я готов… Правда, завтра донесешь всё, так хрен с тобой, а узнаю — голову снесу.
— О чем Вы говорите, Андрей Федорович? О чем?
— Ладно, ладно — это так… А по тому делу не волнуйся. Поживете там с полгодика и обратно вернетесь. По крайней мере такие как ты. Твою должность, естественно, сохраним, — он весело хлопнул Ахмеда Якубовича по плечу. — А что касается дороги, то начальство: ты и еще многие руководители, поедут позже всех в отдельном составе. Разумеется, с комфортом… Это будет эшелон нечеченских чеченцев. Ха-ха-ха! Можно с собой и студенток с музыкального училища взять. Ха-ха-ха… А вообще это все решает военный комендант Горбатюк. Ты его знаешь? — вновь по-панибратски говорил первый.
— Так, чуть-чуть, — улыбнулся мило Магомедалиев.
— Ну так какие проблемы. Он все решит, даже будешь знать — куда повезут, где будешь жить, кем работать… Ты ведь, брат, — в номенклатуре, — по-прежнему язвительно улыбался Андрей Федорович.
— А может Вы позвоните Горбатюку, замолвите слово, а дальше я сам постараюсь.
— Ну позвоню, позвоню… Ну, давай прямо при тебе поговорю с ним.
Спецоперацию по выселению жителей села Дуц-Хоте возложили на отдельную стрелковую роту. Эта рота состояла из остатков пехотного полка, поредевшего после штурма Киева. Командиром роты был капитан Аверин, замполитом Колногузенко, командиры взводов — старшие лейтенанты Голиков и Гусаков и лейтенанты — Бессонов и Лопатин. А над ними стоял ответственный по экспедиции капитан НКВД — Касьянов.
Поздно вечером двадцатого февраля 1944 года все это офицерство собралось в командирской землянке на совещание. Штаб роты располагался в сельсовете. Однако на всякий случай, а может просто так, создали дополнительный командный пункт на окраине села. Его местоположение как раз находилось там, где когда-то была мельница Хазы, а в том же месте, где была скамейка Кесирт, мощными солдатскими сапогами вновь проложили широкую, разбитую, слякотную тропу к роднику.