— Слушай, Ахмед, а это кто? Та, что рядом с женой?
— А-а, это сестра жены.
— А как ее зовут?
— Калимат.
— Как?
— Ка-ли-мат. А вообще можно как Вам удобно.
— Да нет, Калима — это очень красивое имя… Да и сама она ничего… Даже очень… такая… прямо — вся круглая, дышащая. Ух!.. Прямо не знаю… Рад я, что ты меня пригласил, а то сижу все время в кабинете…
— Может познакомить Вас поближе с ней?
— Ну-у… конечно желательно… Тем более, что это было бы полезно и ей и Вам… Общение с людьми, а тем более с руководством, я думаю, будет… ну сам знаешь.
— Конечно, конечно, Андрей Федорович.
— А она не замужем?
— Да-а, муж у нее, — Ахмед Якубович махнул небрежно рукой, — у меня на складе работает… Да какое его дело, и кто будет знать… Тем более просто общение — оно ведь всем полезно.
— Да-а, дорогой… Ну, спасибочки… Мы с Лизонькой пойдем… А ты утром зайди по этому вопросу… Как ты сказал ее зовут?
— Калимат.
— Ух, какая сочная женщина… Дождусь ли утра?.. Прямо пышка… Страсть как нетерпится… Я ведь горянок еще не пробовал.
— Ну-у, Андрей Федорович, Вы многое не знаете, многое, хотя все они одинаковы.
— А ты, говорят, любитель этих дел?
— Да нет, что Вы, — прятал в сумраке комнаты глаза Магомедалиев.
— Знаю, знаю… Смотри, делиться надо… Всем… Понял? — Как не понять? Просто я не знал, что есть необходимость.
— Хм, что я, не мужик что ли… Ну, пошли мы… А живешь ты роскошно, даже более чем.
— Да что Вы, Андрей Федорович, ведь с самой революции сутками на партию работаю.
— Да, да, наслышан… Мне тоже вот такой кабинет нужен. Это натуральное дерево?
— Да, дерево… Все будет.
— Ну и гостиная у нас пустая. Сами знаете, только приехал, мне-то все равно, а вот жене и детям быт кое-какой нужен.
— Завтра, с Вашего позволения, я лично осмотрю Вашу квартиру и все сделаю как положено. Ведь Вы первый секретарь, да и без этого Вам положено. Сколько служите Вы на благо Родине, целыми сутками. Говорят, в Узбекистане трудились, потом в Прибалтике, а теперь наши края обустраиваете… Конечно, нелегко Вам. А каково семье? Я понимаю. С завтрашнего дня я лично возьму все Ваши бытовые вопросы под личный контроль.
— Спасибо, спасибо, Якубович, молодец… Только смотри, быт — это хорошо, но душа и тело — ближе, я бы сказал первостепеннее.
Андрей Федорович надменно, важно засмеялся. Широкой, всё понимающей, угодливой улыбкой его поддержал хозяин.
На следующее утро в роскошной спальне Магомедалиева был скандал. Ахмед Якубович лежал еще в постели, потирал толстой рукой выпуклый, несоразмерно большой, резко выделяющийся из-под белоснежного атласного одеяла живот. Его жена стояла у другого конца кровати, в розовом, заманчиво-роскошном ночном сарафане; из широкого разреза виднелась верхняя часть сморщенных, увядших грудей, под тщательно выбритыми подмышками коричневатыми волнами сложилась выпуклая, в жиру кожа. Смолянисто-черные от краски, редеющие волосы в беспорядке свисали вдоль отлежавшегося в ночи смуглого лица, под глазами, от выпитого накануне вина, надулись фиолетовые мешки. Она подбоченилась, приняла вызывающую позу.
— Как ты смеешь? — кричала она хриплым голосом. — Тебе не хватает, что было, так ты теперь и сестру решил растлить. Я тебе этого не позволю, гадина ты подлая.
Ахмед Якубович ничего не ответил, только внимательно еще раз посмотрел на жену, подумал: «Какая она страшная, не дай Бог ее во сне увидеть. Хорошо, что я ночью как убитый сплю, а то спросонья увидел бы эту морду — сознание потерял бы. И как я на ней женился, видимо совсем слепым был». С этими мыслями он сделал полуоборот, потянулся к стакану простокваши на тумбочке. От вчерашнего застолья сушило во рту, слегка болела голова. Он, громко чавкая, отпил несколько глотков, с удовольствием отрыгнул, потянулся руками в зевоте. Потом согнул ноги в коленках, как учил его новый врач, слегка надавил на живот, с шумом выпустил из кишечника смердящий запах газов.