…Довольно скоро в семье Магомедалиева воцарились мир и взаимопонимание. Правда, жизнь Ахмеда Якубовича изменилась: новый первый секретарь стал закручивать «гайки». С детства чуткий ко всему новому, Магомедалиев резко перестроился, стал сидеть на работе, как и все, по четырнадцать-шестнадцать часов, свои любовные шашни поумерил, правда в нелюбовных преуспевал, строил интриги, доносил первому, и не только ему, обо всем и обо всех. При этом особо доверительные отношения сложились у него с Елизаветой Максимовной. Она практически каждое утро звонила к нему: вначале просила, потом стала требовать то одно, то другое, то третье. Ахмеда Якубовича это никак не тяготило, а наоборот. Постепенно он понял, что приоритетнее прямое подчинение жене, чем Андрею Федоровичу. Правда, было одно неудобство: он никак не мог понять, хочет ли Елизавета Максимовна с ним завести роман или нет. Иногда ему казалось, что она прямо предлагает ему взаимность, иногда наоборот. Ночами, думая об этом, он приходил к выводу, что это сделать надо, а утром боялся, да и не хотелось ему. Как можно позариться на какую-то старуху, когда рядом такие девочки, вот если бы с дочерью первого, то это совсем другое дело. Он бы даже женился на ней с удовольствием. Не раз он ловил себя на этой блаженной мысли… И думал, а почему бы и нет… А что касается Елизаветы Максимовны, то ради дела он готов на все, просто не знал, что от него желала супруга первого… Какая-то она странная!
А так все было нормально. План, как всегда, он перевыполнял. Цифры, как обычно, брал с потолка, потом заставлял подчиненные ведомства следовать этому циркуляру. К сожалению, с Леночкой все получилось, как и с прежними: оказалась она такой же пустышкой, обыденной девчонкой. А ему хотелось чего-то нового, возвышенного, романтичного, со страданием и переживаниями, с затаенными вздохами и скрытыми взглядами. А этого не было. Все женщины были озабочены только одним — куском хлеба. Ради этого шли на всё. И вообще, по его глубокому убеждению, весь женский пол превратился в баб. Какие-то все стали худющие, холодные, грязные, даже вонючие… Вот только дочь первого, конечно, что-то иное. Но почему-то она никак не реагирует на его взгляды, дорогие подарки и даже цветы в войну…
И все было вроде хорошо, и только родственники его время от времени тревожили. Так, осенью 1943 года дочь Раиса получила письмо, в котором сообщалось, что ее муж, подполковник Курто Зукаев, тяжело ранен в боях под Курском, и при этом потерял обе ноги, почти что полностью зрение. Женщины подняли в домах плач, траур, панику. «Вот негодяй, — в это время думал Ахмед Якубович, — даже в этом не повезло, мог бы умереть, как другие, погоревали бы с месяц женщины и забыли бы… А теперь?.. Все жизнь непутев зятек был».
Оказывается, зря он его ругал, пришла наконец и от Курто польза. Про героический подвиг выпускника Высшей партийной школы, коммуниста, подполковника Зукаева напечатали в центральном журнале. Об этом Магомедалиев узнал чисто случайно, от мелкого инструктора. В мгновение Ахмед Якубович оценил обстановку, заставил все местные газеты перепечатать материал центрального издания, а рядом поместить его (Магомедалиева) портрет и обширное интервью, как он чуть ли не растил и готовил к служению Родине и на ратный подвиг молодого, полуграмотного зятя. Должного резонанса и эффекта, к сожалению Ахмеда Якубовича, статьи не дали, но положительные моменты в этом, безусловно, были. А то в последние несколько заседаний в его адрес были реплики — вроде «тыловая крыса», «зажрался», «на фронт его».
И вдруг случилось самое неожиданное — Магомедалиева назначили вторым секретарем обкома, дали звание генерал-майора запаса. Это была мечта! Это был предел! Это было сокровенное желание всего его существования. Первым секретарем быть мог только русский, а вот стать вторым! Это счастье! А остальное — всё его производные.
Правда, дома не было покоя: жена и дочь требовали, просили, умоляли посодействовать Курто, перевезти его в Грозный. Ахмед Якубович выражал внешне полную покорность и озабоченность, однако на самом деле палец о палец не ударил. Теперь ему нужна была репутация добропорядочного семьянина, и он внешне следовал этим канонам. Тем более что хорошо поесть и поспать можно было только дома, в других местах царили голод, нищета, военная мобилизованность.
И все было хорошо, как вдруг он краем уха услышал, что всех чеченцев и ингушей будут выселять в Сибирь. Потом увидел секретное письмо из Москвы. Вначале он не волновался, знал, что он особый. Потом нервозность других руководителей-вайнахов передалась и ему. Сразу побежал в кабинет первого секретаря.
— Андрей Федорович, неужели всех будут выселять? — пожимал он свои толстые, жирные руки.
— Да.
— И руководителей тоже?
— Всех. Абсолютно всех без исключений… Это Указ Верховного Главнокомандующего. Я, конечно, сожалею…
— Но я член партии с 1918 года, — дрожащим голосом начал было заготовленную ранее речь Магомедалиев, но его сухо перебили.
— Извините, Ахмед Якубович, у меня срочные дела.
Второй секретарь обкома тяжело встал, попятился, согнувшись, к выходу через весь длинный кабинет. В это время Андрей Федорович вновь погрузился в чтение каких-то документов. Когда Магомедалиев уже достиг двери, его окрикнули.
— А кстати, Ахмед Якубович, я обещал вашей дочери помочь в судьбе ее мужа… Все-таки фронтовик, герой.
— А Вы что, с ней встречаетесь? — удивился Магомедалиев.
— Да так, изредка… По делам, — слегка качая головой, усмехнулся Андрей Федорович.
После этого диалога Магомедалиев, весь потерянный, ушел домой, закусывая шоколадом, выпил залпом полную бутылку коньяка, завалился в постель и спал весь день и ночь. На рассвете проснулся, лежал долго с открытыми глазами, о чем-то думал, потом сам пошел на кухню, пил чай, много курил, хотел еще выпить коньяку, но боялся, что учуют на работе с утра запах. Вышел из дому раньше обычного, ровно сутки спустя вновь сидел в кабинете первого секретаря.
— Тебе чего, говори, — сквозь зубы процедил Андрей Федорович, делая какие-то пометки на исписанном листке бумаги.
— Андрей Федорович, Вы меня, конечно, извините, — начал Магомедалиев вкрадчиво, при этом на лице его вновь застыла услужливая улыбка, толстые руки вспотели, механически дергались. — У меня к Вам один вопрос.
— Ну-ну, говори, только побыстрее.
Ахмед Якубович торопиться не мог, вопрос был настолько важным, что ему тяжело было говорить.
— Андрей Федорович, — наконец выдавил он из себя, — а этот Указ касается только чеченцев и ингушей или еще кого-либо?
— Только чеченцев и ингушей, — твердо ответил первый секретарь, даже не поднимая головы.
— Понимаете, Андрей Федорович, дело в том, что я не чеченец, — тут он заторопился. — Вот моя жена, она чеченка, а я и моя дочь и сын не чеченцы.
Первый секретарь впервые оторвался от бумаг, отклонился резким движением к спинке стула, бросил на стол ручку, снял очки, уставился с удивлением в лицо Магомедалиева, и вдруг захохотал:
— Ха-ха-ха, как не чеченец? — он еще долго не мог отойти от охватившего его смеха.
— Дело в том, что я дагестанских кровей. Мой дед приехал в Чечню батрачить, так мы здесь и остались. Даже наши матери были все дагестанки.
— Так значит ты тоже не чеченец? — вновь захохотал первый секретарь.
— Да.