— А если я не смогу… Ну, вдруг заболею.
— Мы разберемся, и если надо приедем… Это не все… В следующий раз надо принести справку с места работы.
— А я не работаю.
— Вот и устраивайтесь.
— А куда?
— Это ваши проблемы.
Вышел Цанка из здания милиции весь потный, побитый, с затуманенным, погасшим взглядом окинул пустую площадь, еще раз невольно прочитал кумачовый лозунг о верности пути и неуклюжей походкой побрел прочь от казенных, злых зданий. Серая ворона, сидящая в тени карликового декоративного клена, даже не среагировала на проходящего Арачаева, а только, раскрыв от жары клюв, часто дышала.
За селом, в густом буковом лесу, стало легче, спокойнее, привольнее. «И все-таки я на свободе, я дома» — подумал Цанка, и от этой одной мысли ему стало веселее, радостнее. Он даже несколько раз припрыгнул, что-то запел, пошел бодрее.
Густой лес лениво шевелил могучими кронами, щебетали в играх птицы, у небольшого родника друг за другом гонялись многочисленные стрекозы. Вдоль дороги колониями гнездились фиолетовые, желтые и красные цветы шалфея, первоцвета и буквицы. Пахло душицей и переспевшей земляникой, в лучах знойного солнца светились ядовито-черные шаровидные плоды бузины. Вокруг как невеста праздничных бело-желтых цветков ломоноса летали озабоченные шмель и шершень. Над далекой мохнатой вершиной горы зависло брюхатое ленивое облако. Был прекрасный, сытый, жаркий июльский день. Арачаев с отвращением невольно вспомнил Колыму, ее короткое комариное лето, вздрогнул от пережитого, огляделся вокруг очарованно, глубоко, сладостно вдохнул, улыбнулся, в блаженстве прикрыл глаза и весело продолжил путь домой, к матери, к детям, к родственникам.
…На следующее утро был у конторы местного колхоза. Когда-то и он был здесь председателем, тогда у него не было не только конторы, но даже одного стула и стола. Теперь возвышалось строгое, незамысловатое здание из жженого кирпича, с маленькими одностворчатыми окнами. Над конторой висел плакат, призывающий людей к беззаветной любви и преданности Родине и к самоотверженному, творческому труду. Цанка прошел сквозь темный, сырой, узкий коридор, попал в небольшую, забитую людьми комнату. Понял, что это приемная. Из-за закрытой дощатой двери доносился сытый, барский голос председателя — Паштаева Апти, сына безродного Ясу.
Арачаев сухо со всеми поздоровался, направился к двери председателя.
— Там совещание, — вскочила с места секретарь, загораживая путь.
Пришлось ждать. В кабинете председателя все это время слышна была только бесцеремонная ругань Паштаева. Наконец дверь отворилась и из нее гурьбой высыпало съежившихся человек пять-шесть бригадиров и звеньевых, следом показался озабоченно-властный председатель.
— Мне некогда, я еду на совещание в район, — гаркнул он секретарше. — Буду завтра.
Цанка преградил ему путь.
— Салам аллейкум, Апти, — твердым голосом приветствовал он председателя.
— Во-аллейкум салам, ты ко мне?
Цанка мотнул головой.
— Мне некогда, давай завтра.
— У меня срочное дело, — стоял на своем Арачаев.
— Ну, давай, говори.
— Можем зайдем, — предложил Цанка.
Паштаев засуетился, недовольно вздохнул, посмотрел на часы.
— Мне некогда, — развел он руками.
— Всего пять минут, — настаивал Цанка.
Председатель недовольно развернулся, вошел в кабинет, делая вид, что сильно занят, сел за стол, не глядя на посетителя стал возиться в каких-то бумагах.
Арачаев уверенно подошел к столу, сел сбоку, внимательно вгляделся в лицо Паштаева: председатель отъелся; пухлые красные щеки в кровянистых прожилках опухли, лоснились жиром и здоровьем. Густые черные волосы были коротко подстрижены, аккуратно зачесаны. Сшитый из добротной бежевой ткани воротник кителя с натугой обтягивал мощную бычью шею. На груди висел значок с изображением Ленина на фоне алого знамени.
— Ну говори, — не глядя, бросил Апти.
— Мне нужна работа.
Председатель сразу оторвался от бумаг, поднял голову, в упор глянул в лицо Цанка тяжелым взглядом исподлобья.