Кругом была тишина.
— Кесирт! — чуть громче произнес он.
Что-то в кустах шевельнулось, вновь замерло.
— Кесирт! — уже громко крикнул он, и вновь молчание.
Тогда не выдержал и заорал в полный голос:
— Кесирт!
«Кесирт, Кесирт, — Ирт, — Ирт» — разнеслось долгое эхо по горам.
Где-то рядом завыли волки, в селе жалобно залаяли собаки. О чем-то загадочно, лениво шептал старый родник.
Цанка сел на траву, обхватил руками колени, о чем-то думал, спина его судорожно дергалась — видимо, плакал. Он провел рукой по лысеющей голове, посмотрел вокруг.
— Кесирт, выходи, покажись, хоть на мгновение… Ты, видимо, не узнала меня… Да я постарел, поседел, полысел. Многое пережил, но я тот же Цанка, твой Цанка… Это я, выходи… Ке-си-рт, — крикнул он и упал в высокую густую траву.
Пред его влажным взором открылось необъятное звездное небо. Долго любовался им Цанка. «Удивительное дело, и на Колыме, и в Индийском океане, и здесь на Кавказе это ночное небо одинаково… Как разнообразен мир на грешной земле, и как однообразно это вечное небо… Это говорит только об одном, что где бы ты не был, жить надо по одному, по-человечески, несмотря на окружающую действительность и реальность… Однако в мире столько противоположных сил, столько соблазна, интереса и слепого азарта, что тяжело удержаться, тяжело оценить трезво реальность, дать четкое определение своим действиям и целям, и при этом не сослаться на объективные обстоятельства, типа большевизм, война, голод, холод, любовь… Последнее самое широкое по смыслу, и самое узкое по результату. Потому что относится это и к Родине, и к матери, и к детям, и так далее, даже к женщинам, а преломляясь через время и судьбы, отражается только в нас самих… Тяжело во всем этом разобраться и понять… Лучше не думать, а не думая можно жить?»
Так размышляя о разном, лежал он очень долго. Наконец все мысли устремились к Кесирт. Цанке показалось, что он явно осязает запах ее сильного, стройного тела, что она здесь, что она вот-вот ляжет рядом и так же, как и прежде, незаметно, по-кошачьи прильнет к нему, согреет тело, душу. В блаженстве он закрыл глаза, забылся, заснул. Сквозь сон он слышал, как умиротворенно пел родник давно знакомую мелодию счастья и покоя.
А перед рассветом на землю легла обильная роса, обдала она холодом тело Цанка, стало ему сыро, морозно. Съежился он весь, свернулся в калачик, было неуютно, противно, шум надвигающейся воды стал его преследовать, ворочался он в ужасе, хотел бежать, не мог, холодный пот выступил на лице и по всему худому телу, и в это время перед ним появился Бушман. Лысина физика отражала форфорито-зеленый цвет, очки блестели, во рту торчали всего четыре прогнивших зуба. Он смеялся с издевкой, манил к себе.
«Ну что, Цанка, добился своего, дополз до дома? И золотишко мое прихватил… Молодец! Умница!.. Я даже не ожидал от тебя такой прыти… Мечтал ты о своем Кавказе, о своем кладбище… Ну и что? Смерть везде одинакова… Думаешь, что тебе повезло?.. Ничуть… Еще не раз пожалеешь… Лучше бы со мной был, доплыл я тогда до берегов Америки… Ха-ха-ха… — разразился он смехом, вонючие слюни выплеснулись из его рта, маленькими капельками полетели в лицо Цанка. — А судьба у нас все равно одна, вот увидишь… Просто ты будешь мучаться больше, а казаться тебе будет, что это и есть жизнь, что это счастье, а кругом дети, родители, родные… Тьфу, — и он сплюнул, и снова полетели в Цанка капельки вонючей мокроты. — Что ты морщишься, чистоплюем стал… Понимаете, гордится тем, что один живой остался, радуется. А радоваться нечему. Жалко мне тебя, дурака… Будешь мучиться, страдать всю жизнь, бороться за эту кошмарную бытность… Послушай меня, бросай всё — пошли… Не хочешь — гад. Бросил меня… Не спал… — злобно шипел в лицо Андрей Моисеевич. — Ну ничего, ты еще много намучишься, прежде чем тебя унесет твой родной родник… Ха-ха-ха… Да-да-да. Вот этот твой родник, твой любимый, твой родной… Все равно у нас одна судьба, и никуда от нее не денешься… Ты понял, Цанка?.. Я жду тебя, и даже скучаю… Родной ты мне… Как я хочу с тобой поговорить, но мне некогда, светает… Мучайся на здоровье… Просто жалко мне тебя… Не забывай меня… Ха-ха-ха… А золотишко ты в землю правильно закопал. Оттуда оно и пришло к нам. От него счастья не жди. Ведь ты помнишь, сколько жизней из-за него погублено… Оказывается, не в золоте дело… Ну ладно, Цанка, прощай ненадолго… Принесет тебя твой родник к нам, хоть и будешь ты плыть всю жизнь против течения. Одна у нас судьба. Одна… Никуда ты от нас не денешься… Ха-ха-ха…»
Цанка весь промок от холодного пота, ему было тяжело, страшно. Наконец он проснулся, вскочил, не мог понять, где он, и вдруг явственно услышал за спиной рев воды. «Потоп» — подумал он и, крича, бросился сквозь чернеющие заросли колючих кустарников.
В страхе, на бешеной скорости бежал он под гору, бежал долго, боялся смотреть по сторонам, бежал наугад куда несли ноги. Бежал сквозь заросли и по открытому полю, бежал, не чувствуя усталости и земли под собой. Бежал бы далеко, безостановочно, но резкая боль кольнула в ступню, от нее он очнулся, можно сказать проснулся, сел на землю, еле дышал, в висок бешено колотило, под ребрами что-то выпирало, тяжко ныло. Цанка провел рукой по ступне и ощутил обильную влагу, поднес к лицу ладонь, увидел черную мокроту. Вид крови окончательно привел его в сознание, он огляделся. Светало. Чуть-чуть стыдливо забрезжил рассвет. Громадными великанами выступили на небосклоне очертания темных горных склонов. Легкий, прохладный ветерок подул с гор, освежил мир утренней новизной. Было тихо, печально, одиноко. Цанка достал папиросы, с удовольствием закурил. Он вчерашней водки во рту стояла горечь, непонятная досада давила кругом. Он все еще не мог избавиться от сновидения. Наконец с трудом встал, обматерил Бушмана и пьянку, долго кашлял, потом кряхтя собрал противную слизь во рту и смачно, от души сплюнул. После этого, хромая, медленно побрел обратно к селу. Не доходя до родника, остановился в нерешительности. Какой-то страх или суеверие держали его. С трудом он преодолел себя, медленно шел к роднику. Шум воды казался ему зловещим, угрожающим. «Неужели это мой родник?» — думал он.
Весь дрожа, он подошел к самому берегу, заглянул вниз. Уже рассвело, и по узкому кантону, весело перегибаясь, неслась вниз прозрачная, бурлящая жизнью и молодостью вода. Цанка глубоко вдохнул, улыбнулся, посмотрел с наслаждением по сторонам и бросился вниз к воде; раздевшись, долго с наслаждением купался, брызгался, кричал, пел песни.
— Он здесь! — вдруг услышал Цанка голос брата.
На берегу собралось много родственников, односельчан.
— Ты что здесь делаешь? — озабоченно спросил Басил брата.
— Как видишь, купаюсь, — смеялся Цанка.
— А до этого где ты был?
— Купался.
— Где?
— Здесь.
— Ну ладно, вылезай, пошли домой.
— Нет, пойдем на кладбище, я еще там не был.
— Нам на работу идти надо.
— Какая работа?! — кричал весело Цанка.
— Ну и напился, — шептали люди.