Русская республика (Севернорусские народоправства во времена удельно-вечевого уклада. История Новгорода, Пскова и Вятки).: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Что касается до прозвищ местностей именами живых лиц, то этому факту по его основе нельзя отказать в народности. Мы встречаем и в Киевской Руси подобное: там но именам братьев Кия, Щека и Хорева названы урочища, а именем сестры их — река Лыбедь. О реке Дунае сохранился миф, что в эту реку превратился человек. Названия местностей по именам лиц особенно свойственны народному славянскому эпосу, как и другим народам. Но, очевидно, не все известия, находящиеся в сказке в том виде, в каком сказка до нас дошла, взяты с народного голоса; некоторые отзываются явными натяжками и неловким составлением. Напр., Порусия или Малый Волховец: такие имена народ едва ли создаст, ибо слово Порусия указывает непосредственно на местность; также и эпитет Малый очевидно принадлежит уже понятию о реке, безотносительно к какому бы то ни было мифу. Что касается до проименования Волхова от имени Волхва, то это несомненно взято из древнего народного предания. Предания об этом Волхве, о его чародей-ствах, о залегании пути по реке, о его смерти и о наименовании реки его именем до сих пор живут в народной памяти. Народ знает, что река Волхов называлась прежде Мутною, а Ильмень-озеро — Мойско-озеро. Название протока Жилотуг хотя, сколько известно, не оставило до настоящего времени какого-нибудь предания, но оно вероятно также соединялось с угасшим мифом; потому что это название, очевидно, по своему значению человеческое и только с человеческого имени могло быть перенесено на местность. Остальные все несомненно выдуманы книжником, который дополнил ими короткую народную номенклатуру преданий, вероятно, уже и тогда потерявших свою определительность. Известие о моровой язве, от которой люди бежали и населили Белоозеро и Весь, имеет историческое основание. Вероятно, в памяти народа оставалось какое-то темное воспоминание о страшном бедствии, заставившем поселенцев подвинуться на восток. Это предание несколько поясняет нам и то, каким образом впоследствии Весь была участницей в призвании варягов; ибо этот факт кажется возможен тогда только, когда в этой стране утвердилось уже славянское народонаселение. Сказка говорит, что после этой свирепой моровой язвы край надолго опустел, города обезлюдели, и потом снова уже совершился второй прилив славянского народонаселения, которое пришло туда по сознанию, что это была некогда земля предков. Далее у книжника все перепутано. Уже по втором заселении края пришли на поселенцев угры-белые и повоевали их до конца, и после того сделалось еще третье переселение. Автор отнес сказание об уграх-белых к северу, тогда как оно относится положительно к югу. В этот раз, по сказанию, пришли уже не одни славяне, но привели с собой и болгар и других инородцев, и населили землю, и поставили город, но уже не на месте прежнего Словенска, а ниже, на Волхове, и назвали его Новым-Городом. Отбрасывая форму выражения у автора, украсившего народное предание книжной мудростью, останется то, что в Новгороде пребывало воспоминание о бедствии, изгнавшем некогда народонаселение из края (голод и язва — одно из явлений обычных и впоследствии), и потом о приливе в этот край народонаселения вновь и об основании нового города вместо прежнего. Без сомнения, либо край был опустошен не до такой степени, чтоб в нем не оставалось никаких следов прежнего населения, либо же опустение его было недолговременно, когда новое заселение произошло по свежим преданиям о прежнем жительстве.

II. Призвание варяжских князей

Из летописи, за которой усвоено название Несторовой, мы видим, что в глубокой древности существовало предание, что новгородские славяне и жители прилежащих к ним стран покорены были варягами и обложены данью, но скоро покоренные народы соединились и изгнали поработителей за море. Вслед затем между ними произошли несогласия и они, не в силах будучи сами между собой уладиться, призвали к себе для управления князей от других варягов[4] Это событие, чрезвычайно важное для нашей истории, означено в летописи неясно и по своей короткости представляет множество недоразумений и поводов ко всевозможнейшим догадкам, доставляющим широкое поле воображению, которое тем необузданнее может увлекаться, чем менее доступен знанию быт такого отдаленного от нас времени. Для нас здесь важны три вопроса: кто призвал князей, кто были призванные и для чего они призваны?

Народы, обложенные от варягов данью, изгнавшие их и призвавшие потом других варягов, были новгородские славяне, кривичи, Меря и Чудь. Уже потому, что они вместе делали одно общее дело, видно, что между ними существовала тогда связь. Связь эта должна была исходить: во-первых, из племенного родства и древней колонизации славян на финском севере, и, во-вторых, из временных обстоятельств, побудивших эти народы к взаимной деятельности.

Многое заставляет подозревать, что в IX-м веке и Весь и Меря, народы финского происхождения, участвовали вместе со славянами-новгородцами и кривичами в призвании русских князей только по имени; в самом же деле на них уже тогда легла власть славян. Несомненно то, что в их землях жили славяне: это показывают названия городов, которые были главами этих земель: Белоозеро и Ростов — названия славянские; конечно, если б там не было славян, этих названий не существовало бы. Да и построены они были славянами: в те времена город продолжал называться таким именем, каким прозван был сначала, .даже и тогда, когда переходил во власть иного народа. Если же в землях Веси и Мери города носили славянские названия, были построены славянами, и во времена призвания князей ими населены, то уж, без сомнения, эти славяне были господствующим народом над финскими народами, точно так же, как славяне играют ту же роль в продолжение веков до нашего времени, живучи вообще между племенем чудским; и эти-то славяне собственно призвали князей, да и к самому призванию, между другими поводами, вероятно, побуждала их необходимость удержания в повиновении подвластных инородцев. Доказательством раннего распространения славянского племени в этих странах служит скорое образование там отдельных княжеств, — явное присутствие многочисленного славянского народонаселения, равно и то, что в Ростовско-Суздальском крае туземная народность исчезла рано. Образование русского княжсства было бы невозможно в стране, обитаемой исключительно чудским или каким бы то ни было чуждым народонаселением, без достаточной славянской колонизации, которая бы составляла силу, господствующую до такой степени, что край потерял бы уже свой первообразный этнографический характер; и действительно, там, где славянская колонизация была незначительна, удалена от сплошной славянской народности, там не могли утвердиться княжества и земли не получали значения самобытности в русской удельной федерации, — так, отдаленная Тмутаракань скоро выбыла из области русских земель; новгородско-чудские области постоянно находились под властью Новгорода и, следовательно, под господством славянского элемента, — однако княжества и земельной автономии там не образовалось, между тем как Псков, с его сплошным славянским населением, составлявший прежде со своей областью часть Новгородской страны, скоро показал начала самобытности. Чудские народы, как скоро между ними не было достаточно славянского элемента, управлялись сами собой и держались в повиновении славянам страхом пришествия вооруженной силы и образовавшейся впоследствии времени привычкой платить дань. Весь, Меря и сопредельная последней Мурома, появившись на первой странице наших летописей, почти не показывают потом самобытного существования. Если б эти народцы не были издревле слишком подавлены русско-славянским населением, то где-нибудь и как-нибудь проявили бы противодействие, и, конечно, летописцы хотя бы вкратце намекнули об этом. Как в земле Веси (Белозерской), так и Мери (Ростовской), вероятно, славянские колонисты были новгородской отрасли; что касается до первой, то наречие, господствующее там в пароде до сих пор, сохраняет яркие особенности новгородского, даже в более своеобразном виде, чем где-нибудь; между тем этот край в последующие времена не принадлежал к Земле Великого Новгорода.

То же делалось и с Чудью. Чудью назывались финские народы, жившие около Чудского озера, и далее в Ливонии. Под Чудью, участвующей в призвании князей, разумеется часть этой страны, прилегавшая к Чудскому озеру и к Пскову, и уже подвластная славянам; Изборск был ее главным городом, как над Весью — Белоозеро, над Мерею — Ростов. Если бы Чудь эта была та, которая жила позанаднее, в Ливонии, то прибывшие князья утвердили бы там свою власть; напротив, мы видим, что славянский элемент, господствуя в Псковской и Полоцкой Землях, подвигался впоследствии уже в Чудскую Землю на запад, как в страну, еще им не занятую, и мало-помалу захватывал там перевес, пока не столкнулся с немецкими пришельцами. Не следует соблазняться тем, что летописец называет чудские племена, когда говорит о призвании союзниками варяжских князей. Известно, что географические названия переживают не только независимость народов, которые сообщили эти имена своей родине, но даже самое существование тех народов. Весь, Меря и находившаяся под господством Иэборска Чудь были покорны славянам, следовательно, составляли с ними в географическом отношении — целое. И в наше время Сибирь — слово не русское, а если бы пришлось сказать: "Сибирь этого хочет , то разумелось бы при этом выражении русское население, а не туземные народы, уступившие первенство в своей земле пришлому славянскому элементу: то же можно бы сказать об Астрахани или о Крыме, — названия татарские, и татары живут в краях, которые носят эти названия до сих пор, а самобытности татары не имеют, и древнее географическое имя их земли сделалось достоянием другого народа, одержавшего верх и господство. Призывавшие Варягов-Русь народы были все наголо славяне; этим отстраняются неразрешимые вопросы: как могли появляться в союзе разноязычные племена, тогда как впоследствии мы не видим отношений равноправности между ними; напротив, одно постоянно играет роль господствующего, а другое находится или в зависимости, или в безуспешном сопротивлении.

Связь с Новгородом славянских племен, поселившихся между Весью, Мерею и Чудью, была, напротив, тем естественнее и тем необходимее, что каждая из славянских колоний должна была держаться против чудских племен, живущих в иноплеменном краю.

Чуждое завоевание должно было укрепить эту связь; одни и те же победители поработили все народы, против одних и тех же нужно было бороться. По совершении дела освобождения, сознание необходимости действовать вместе не могло ослабеть уже и потому, что освобожденные народы не были вне опасности; скандинавы-варяги уже давно делали набеги на север русского материка; подчинение ими народов в половине IX-го века было одним из многих подобных фактов, только вероятно одним из резких и чувствительных, когда он мог вызвать сильное противодействие со стороны покоренных народов. Варяги-победители могли снова нагрянуть, и только усильной и дружной защитой народов можно было удержать от них на будущее время независимость, как возможно было ее приобресть. Но коль скоро взаимность родственных народов, до сих пор выразившаяся совместной защитой от чужих, довелась до формы постоянного политического союза, тут воизникли сложные вопросы, которые не могли порешиться разом, на которые могла дать ответ только в течение долгого времени историческая разработка общественной жизни. За этими вопросами неизбежно последовали недоразумения и столкновения, междоусобия и смуты. Ничего не могло быть естественнее. У народов с простыми первобытными приемами общественной жизни взаимные связи, прежде чем примут определенные и прочные формы, вызывают индивидуальные и местные страсти, внутреннее противодействие связи, и в этой борьбе необходимо бывает прибегнуть к новым мерам, чтоб удержать связь, которой важность чувствуется для существования каждой из частей в особенности. Так, славяне русского материка, нуждаясь в поддержании своего союза, обратились к внешней силе и призвали княжеский род из Варягов-Руси.

Кроме славянских колонистов в землях Веси, Мери и Чуди, с новгородцами участвовали в призвании князей кривичи. Какие именно кривичи вошли в союз, призывавший варяго-руссов, с точностью определить трудно; летопись говорит, что Рюрик тотчас же посадил своих мужей в Полтеске: следовательно, в этот союз входили полочане, жители берегов Двины и Полоти, которых главным городом, центром окольных сел и деревень, был Полоцк. Летописец, исчисляя народы, призвавшие князей, не помещает полочан, но, вероятно, они у него разумеются под именем кривичей; потому что хотя полочане были ветвь пришлых славян, отличная от кривичей, которых летопись не помещает в числе пришедших с Дуная поселенцев, но, поселившись между кривичами, полочане смешались с ними и потерялись в массе превосходившего их числом родственного племени, а потому здесь уже скрываются под общим географическим названием той земли, где жили. В этом смысле летописец, рассказывая о пришествии варягов, говорит, что в Полотске жили кривичи. Но очень может быть, что участвовали в союзе и другие ветви обширного славянского племени, известного под именем кривичей. Очень может быть, что и смольнян также должно считать с полочанами в числе этих кривичей, вступившими в союз, потому что смольняне впоследствии как-то слишком скоро и легко покорились Олегу. Наконец, летопись хотя не говорит прямо, описывая факт призвания, но впоследствии дает повод думать, что киевские славяне-поляне также здесь участвовали. Это видно из того, что когда Олег явился с малолетним Игорем и убил Аскольда и Дира, то сделал это не как завоеватель, а как восстановитель нарушенного права. Он обличал Аскольда и Дира тем, что они не князья и не княжеского рода и указал на Игоря, назвав его настоящим князем. Киевляне покорились ему добровольно, без сопротивления. Очевидно, смысл этого события тот, что киевляне приняли Аскольда и Дира не за тех, чем они были, а за князей и не противились их казни, когда они узнали, что они не князья. Следовательно, они еще прежде имели понятие о том, что им надобно повиноваться князьям, которые должны придти к ним с севера; но это могло быть тогда только, когда киевляне сами прежде изъявляли желание управляться варяжскими князьями и участвовали в призыве их вместе с новгородцами, кривичами и другими союзниками.

Теперь взглянем, кем могли быть призванные князья. Летопись говорит о варягах.

Варяги есть составленное по-славянски скандинавское слово Vaeringiar; а у скандинавов это слово есть перевод греческого слова cpoiaeQCCTOl, что означает союзники, или точнее, по смыслу, присяжные воины; этим именем назывались составленные из иноземцев наемные дружины, служившие у римских, потом у византийских императоров. С IX-го века начали в Византийской Империи появляться в рядах этих служилых иноземцев скандинавы или норманны, и перевели на свой язык греческое слово (pOlÖEQaTOi словом Vaeringiar. Оно в скандинавских былинах (сагах) появляется под 1040 годом, по поводу рассказа о пребывании в Греции норвежского принца Гаральда Гардраде. Эти варяги проходили из своего отечества через Россию водяным путем, по Днепру и Двине, как об этом свидетельствуют наши летописи [5].

Русские, ознакомившись с жителями прибалтийского прибрежья, в лице проходивших через свои земли варягов, стали обращать это имя вообще на страны, откуда являлись к ним эти проходимцы. Под варягами разумели не один какой-нибудь народ, а неопределенную массу народов, живших при море, которое у русских получило название Варяжского от служилых иноземцев, проходивших через земли русских славян. Так как Балтийское море было главнейшим путем сообщения с западной Европой Новгорода и прилежащих к нему северо-русских стран, то скоро значение варяжскою стало еще обширнее: римско-католическая вера называлась варяжскою , католическая церковь носила название "варяжской божницы", и римско-католического священника звали "варяжский поп" [6]Широкое значение слова "варяг" в нашей летописи относится к древним временам сообразно с тем значением, какое это слово имело в эпоху составления летописи. Когда летописец, рассказывая о событиях IX-ro века, упоминает о варягах, то значит, что он употребляет то название, какое существовало в то время, когда он жил сам, а не то, которое было в те времена, когда описываемые им события совершались. В договорах Олега и Игоря, заключенных прежде и дошедших к летописцу целиком, нет слова "варяги", да и быть его не могло, потому что люди, составлявшие этот договор, не были варягами (Vaeringiar). Впоследствии поморье варяжское не ограничивалось одними жилищами скандинавов; так и в Волынской Летописи к поморью варяжскому причисляются страны славянские, например: "она бо бе рода князей сербских, с Кашуб, от помория варяжскаго"[7] Читая рассказ писателя конца XI-го и начала XII века о варягах, не следует думать, чтобы народы, о которых идет речь в IX веке, действительно назывались варягами, а слово "варяг" лучше переводить нам для себя выражением: обитатели берегов Варяжского моря, т.е. прибалтийцы.

Слово "варяг" в XI, XII и XIII веках значило в некотором смысле то же, что теперь слово "немец" у простолюдинов, означающее вообще западного европейца, или "черкес" в смысле жителя кавказских гор, хотя под этими именами могут скрываться разноплеменные народы. Варягов, по известиям летописцев, было много родов: одни назывались Русь, другие Свое, третьи Урмяне, четвертые Гете. Может быть, в голове летописца их было и больше, да он не счел нужным здесь всех пересчитывать, потому что привел их единственно для того, чтоб отличить от других варягов тех из них, которые назывались Русь, чтобы читающий знал, что Русь не Свое, не Урмяне, не Англяне, не Геты и не что другое еще, а Русь. Варяги, изгнанные из русского материка и Варяги-Русь были не одни и те же: на это прямо указывает летопись, приписываемая Нестору, словом Русь, которое она придает единственно варягам, призванным в отличие от других, и словом друзии, которым она отличает от Варягов-Руси группу других варягов, т.е. прибалтийских народов. Варяг — слово географическое, но в более тесном смысле оно приняло этнографическое значение; так как большинство жителей Прибалтийского края принадлежит к скандинавскому племени, то слово варяги без обозначения, какие именно варяги, нередко принималось в смысле одних скандинавских народов, и потому летописец, упоминая о Варягах-Руси, указывает тотчас гке на отличие от других, имеющих с ними одно географическое название. Это ощутительно высказывается еще в известии о том, как Олег утвердился в Киеве: тогда у Олега были в войске варяги, но они наравне с другими народами прозвались Русью ( "беша у него Варяэи и Словени и прочи прозвавшася Русью"). Следовательно, в войске Олега летописец разумеет таких варягов, которые прежде не назывались Русью.

Варяги, изгнанные народами Северной Руси, были скандинавы, и именно шведы. И прежде, как это видно из их преданий, они делали набеги на русский материк и овладевали Гольмгар-дом, называя таким образом Новгород и впоследствии, по случаю отношений их к Новгороду, то дружественных, то неприязненных. Есть в скандинавских сагах известие об оставлении шведами северо-западной России, которое подходит именно к половине IХ-го века, к тому времени, когда, по нашей летописи, совершилось изгнание варягов за море. Это место в саге Олафа святого. В конце Х-го или в начале XI-ro века старец Торгний рассказывает, что дед его вспоминал о короле Эрике, сыне Эдмунда, который, будучи уже во цвете лет, собрав большие силы, овладел Финляндией, Карелией, Эстонией, Курляндией и другими многими странами, на восток лежащими, и оставил по себе память в высоких насыпях и других памятниках.

Около того же времени рассказывается в житии св. Ансха-рия, писанном Ринбертом, жившим в половине IX-го века, что скандинавы потеряли власть свою над Корами (curones, Коре наших летописцев), народом литовского племени. Этот писатель указывает, что изгнание скандинавов совершилось взаимным усилием нескольких народов, соединившихся для изгнания чужеземцев. Свидетельство Ринберта также совпадает с известием нашей летописи об изгнании варягов и дополняет последнее тем, что сообщает о взаимодействии народов литовского племени в общем деле освобождения северо-западной России.

Варягов, призванных после изгнания для управления, летописец отличает народным прозванием Русь, а потому их нужно искать в том народе, который носил название Русь. Мы находим действительно это название на берегу Балтийского (Варяжского) моря, при устье Немана, которое и до сих пор сохранило название Рус, а правый берег его называется на месте руским. Как далеко в глубокой древности простиралось это название в географическом объеме, невозможно определить; по есть свидетельства, указывающие на существование названия Руси в смысле страны на побережье Немана. Так в XIV-.м веке историк Тевтонского Ордена, Петр дюисбургский, помещает страну Рус-сию на побережье Немана, при его устье. У Адама бременского, историка XI-го века, Пруссия, называемая им Самбия, представляется граничащей со страной Руссией. Точно также у Тит-мара Пруссия граничит с Руссией. В жизнеописании св. Бруно, составленном его товарищем Вибертом, описывается его страдание и смерть, происходившие в Пруссии, и то же самое рассказывается в житии св. Ромуальда, и страна, где случилось событие, называется Руссией, а король этого края, Нетимер, замучивший св. Бруно и его сподвижников, называется королем русским. В XVI-м веке принемапская страна называлась Русью, как это видно из одной приписки к житию свят. Антония сий-ского, где писатель называет себя русином от племени варяжского, из Руси[8], которая называется этим именем по реке Руси. Что за нижней частью Немана название Русь принадлежит глубокой древности, указывает и название Пруссия, сокращение слова Порусия, т.е. страна, лежащая по реке Русс. Географическое название земле этой дано славянами.

Многие имена пришельцев, сохранившиеся в договорах Олега и Игоря, представляют сходство с собственными именами людей и местностей литовского мира, и некоторые из них по складу обличают происхождение от литовского корня[9]

Немловажным подтверждением вероятности происхождения призванных варягов из прусско-литовского мира служит существование части Прусской улицы в Новгороде и этнографического названия ее обитателей — пруссы. В продолжение многих веков эта часть города заселена была боярскими фамилиями и сохраняла аристократический характер, так что не один раз во время народных усобиц черные люди, составлявшие в Новгороде демократическую стихию, ополчались на эту часть города с неистовством, отличающим подобные борения народных партии. Между тем в древней нашей летописи указывается, что пришельцы-варяги, переселившись с призванными князьями, сделались жителями Новгорода (Ти соуть людье новгородци от рода варяжска). Это известие побуждает нас в течение последующей истории Новгорода искать следов таких чужеплеменных пришельцев, и мы не находим ничего, кроме прусс к этом роде, и притом с аристократическим характером, чего неизбежно следовало ожидать, потому что те, которые пришли как советники и помощники лиц, призванных для управления, должны были передать потомству своему сознание важности происхождения. Наконец побуждает к признанию призванных варягов литовским племенем и древнее предание, существовавшее уже издавна и записанное во многих хронографах XVI и XVII веков, что они пришли из Прусс. Это было убеждение наших предков, и ему неоткуда было явиться иначе, как перейти от прежних поколений. Во всяком случае, хотя вопрос, откуда именно пришли первые призванные князья, остается неразрешенным, но из всех гипотез, какие существовали по этому предмету, гипотеза о их прусско-литовском проихождении, имеющая на своей стороне старинное предание, нам кажется вероятнее всех других.

Цель призвания князей выражается словами, которые летописец заставляет произносить призывающих: "приидите княжить и володеть нами по праву". Союзники сознали, что не могут поладить и установить между собой порядок. Очевидно, что для подворения лада должно было им представляться прежде всего средство — поручить кому-нибудь власть. Но как скоро получающий власть будет принадлежать к одному какому-нибудь из союзных народов, другие будут недовольны этим предпочтением, и тот народ, откуда будет правитель, возьмет верх над другими. У них, по известию летописи, и без того восставал род на род. Тот, кому дадут власть, будет возвышать свой род на счет других; те роды, которые были прежде во вражде, еще сильнее начнут противодействовать: усобицы и смуты не прекратятся от этого, а еще усилятся. И вот, сознавая необходимость союза, собрались в Новгороде люди из союзных народов н порешили для управления и установления порядка призвать лица из такого народа, который не участвовал в их домашних распрях. Все они сами не составляют одного только народа, но несколько союзных народов; сообразно с этим они призывают не одного правителя, а трех братьев, да еще с их родом (родными); как народы союзные связаны между собой сознательно родственностью племени, так и князья, пришедшие к ним, могут править каждый в одном из народов, но будут связаны между собой сознательно единством рода. Славянские народы призывали тогда себе князей на основании такого общечеловеческого обычая, по которому спорящие между собой стороны отдают свой спор на обсуждение посторонним лицам, наблюдая, чтоб эти лица совершенно были непричастны всему, что подавало повод им самим ко взаимной вражде. Это третейский суд, столь обычный в русском народе во все времена. Князья были третьи в деле домашних неурядиц союзных народов, и с этим значением оставались они в последующей русской истории; несмотря па различные уклонения от такого значения, происходившие от стечения обстоятельств, преимущественно внешних, оставались они все тем же, т.е. третьими до тех пор, пока наконец историческая судьба не вызвала новых требований, с которыми уже несовместим был старинный порядок. Призывавшие князей народы не отдавались им безусловно, но приглашали их "княжить и володети по праву". Прежняя автономия народной независимости и народного самоуправления, выразившаяся понятием о земле, не уничтожилась от этого призыва. Оно было и естественно: этих чужих правителей и судей призывали свободные, призывали как внешнюю силу для определенных заранее целей; могли призывать и не призывать их, не быв обязаны ничем в отношении их; сами давали им то, что хотели дать, и требовали того, что им было нужно от них, а не принимали того, что тем угодно было дать. Отсюда и возникло то двоевластие, то существование одна обок другой двух верховных политических сил — земской или вечевой, и княжеской, чем так отличается древняя история Руси вообще и Великого Новгорода в особенности.

Но если призванных князей с их родом приглашали как установителей порядка, то невольно рождается вопрос: каким же образом приглашали людей из чужого племени, не умевших говорить на туземном наречии, не знавших обычаев того края, куда они приходили? По нашему мнению, вопрос этот, часто вовсе оставляемый во многоразличных размышлениях над фактом призвания варягов, должен был бы обращать гораздо больше на себя внимания. И поэтому мы позволим себе остановиться на известной Татищеву Иоакимовской Летописи, в которую, точно так же, как и в наши хронографы, зашли народные предания, изуродованные книжной мудростью грамотеев. Там рассказывается, что изгнанием варягов руководил старейшина или князь новгородский Гостомысл. Сыновья его были убиты в сражении, оставались у него три замужние дочери. Волхвы предрекли ему, что боги даруют его потомству наследие. Гостомысл был стар — не поверил этому, потому что не надеялся иметь детей, но отправил послов в Зимеголу спросить тамошних вещунов; и те предрекли ему то же. Недоумевал Гостомысл и грустил. Однажды снится ему сон, будто из утробы средней дочери его Умилы вырастает огромное плодовитое дерево, осеняет великий град, а люди всей земли его насыщаются от плодов этого дерева. Вещуны истолковали ему этот сон так: "от сынов ея (Умилы) имать наследити ему землю, и земля угобзится княжением его". Умила была замужем за русским князем, и у нее было трое сыновей: Рюрик, Синеус и Трувор; этих-то сыновей русской матери и призвали северные народы русского материка[10]

В каком бы переиначенном виде ни дошли до нас эти сказания, но в них мерцает историческая основа, прокатившаяся через народные предания: очень вероятно, что I остомысл отправлял послов к вещунам в Зимеголу, т.е. в Литовский край, который с древнейших и до позднейших времен в понятиях нашего народа представлялся местом колдунов и гадателей. Очень вероятно, что князей призвали именно потому, что они были сыновья матери-славянки, могли быть знакомы со славянским языком и славянскими обычаями и вообще по крови были нечужие славянскому миру, но в то же время были совсем чужды туземным распрям и недоразумениям и, следовательно, имели качества третейских судей.

В деле призвания варяжских князей Новгород занимал первенствующую роль. Он руководил союзом; в липе своего Госто-мысла он первый дал голос о призвании княжеского рода; в Новгороде водворяется главный князь, а в других местах его братья и мужи. Новгород — центр образующейся федеративной русской державы. Но это великое значение скоро исчезает. Новгород как будто ускользает из истории на долгое время, потом является уже не с прежним первенством в Русской Земле. При Олеге он уже находится в каком-то неясном состоянии данниче-ства варягам, если принимать на веру короткое известие летописца об установлении Олегом годичной дани варягам — 300 гривен мира деля [11].

Вероятно эти варяги были норманны из-за моря, которым новгородцы согласились платить за то, чтоб они их не трогали. Подобные платежи случались и впоследствии: во всей новгородской истории обычная черта, что Ногород для своего спокойствия отплачивается серебром от притязаний великих князей и литовских государей. Платеж установлен Олегом, когда он собирался покинуть Новгород навсегда. Это было как будто обеспечение, какое мог дать ему князь, исполняя ту обязанность, для которой князья призваны: охранять страну от угрожающих ей поработителей. Олег как будто составил с норманнами компромисс от Новгорода. Норманны не должны беспокоить новгородцев, а последние будут им платить. Устраивая это, Олег как бы расквитался с Новгородом и потом уже имел право его покинуть. В походе его на юг, в ряду удальцов из других племен и народов, участвовали новгородцы, называемые у летописца своим местным именем Словене; те, которые ушли с Олегом, остались в Киевской Земле. С тех пор наша летопись, занимаясь почти исключительно югом, упускает из вида север. Только по отрывочным чертам можно видеть, что связь с ним Киева и киевских князей не прерывалась. Так в 903 г. Олег женил питомца своего Игоря на Ольге, девице родом из северного края, из Пскова. В 947 году эта Ольга, будучи уже самоправной княгиней, ездила по Новгородской Земле и установляла погосты и дани по Мете и Луге. Это известие, неясное само по себе, показывает, что Новгород признавал ее власть наравне с Киевом. Но в 970 году новгородцы являются к Святославу уже как независимые и просят себе в князья одного из его сыновей, прибавляя, что если никто из них не пойдет к ним княжить, то они найдут себе в другом месте князя. Из этого видно, что Новгород сознавал и сохранял свою древнюю автономию и если желал оставаться в союзе с русскими землями, скрепленными единством властвующего рода, то не иначе, как удерживая за собой право располагать собой иначе, когда найдет это нужным. На их просьбу о князе Святослав отвечал: "Хорошо, коли кто пойдет к вам". Такой ответ указывает, что в то время княжение в Новгороде не представляло больших надежд для князя. Двое сыновей Святослава в самом деле отказались от такой чести. Новгородцы выбрали себе меньшого, Владимира, рожденного от ключницы Малуши, племянника по матери Добрыни, славного в народной поэзии богатыря героического века. С этих пор начинается непрерывное соединение Новгорода с Киевом. Владимир, сделавшись новгородским князем, утвердил в нем свою власть с помощью чужеземцев, а потом подчинил его Киеву.

По некоторым чертам, сохранившимся в наших летописях и скандинавских сагах, видно, что Новгород в это время не имел постоянных сношений с норманнами. По сказанию олафовой саги, в Новгород прибыл гонимый Олаф к Владимиру, и мать Владимира предрекла на празднике, называемом в саге Иолою" (ранезначительно Коляде), о прибытии славного героя с севера. Сага не более как предание отдаленного времени, перешедшее к потомкам и записанное уже поздно; прямым источником к разъяснению темных фактов сага не может служить; однако из того, что говорит сага, видно, что в последующих веках оставалось воспоминание о связи Скандинавии с Новгородом в Х-м веке. Между детьми Святослава сделалось междоусобие. Ярополк киевский убил брата Олега. Как только Владимир услышал об этом убийстве, тотчас убежал из Новгорода за море искать помощи у шведов. На новгородцев он, вероятно, не надеялся; и действительно, как только он отправился за море, Ярополк прислал своих посадников в Новгород, и новгородцы приняли их без сопротивления. Новгородцы могли быть или слишком слабы, или же не полюбили Владимира и добровольно признали своим князем его брата и соперника. Вернее последнее, потому что Владимир только с помощью чужеземцев победил Яропол-ка. Впоследствии же, когда Ярослав добывал Киев, новгородцы имели настолько силы, чтоб оказанная ими помощь могла заслужить особую благодарность от князя. Теперь варяги, помогавшие Владимиру, требовали себе воздаяния за помощь князю. Когда Киев перешел в руки Владимира, варяги, с которыми он добывал отцовскую столицу, сказали: "Это наш город! Мы взяли его. Давайте нам окупу по две гривны с человека! О новгородцах нет и помину. Если в Киеве могли так отзываться норманны, то в Новгороде они должны были поступать еще произвольнее. Вероятно, Новгород, — безропотно признавший власть Яро-полка в то время, как Владимир был за морем — был покорен последним с помощью варягов, и во все время своего княжения Владимир обращался с ним как с землей, завоеванной оружием.

III. Крещение Новгорода. — Новгород под властью Киева. — Возвращение его независимости

Русская Земля приняла св. крещение. Из Киева христианство разливалось по славянским землям русского союза. Оно явилось и в Новгороде. В Никоновском списке Сильвестровской Летописи рассказывается коротко, что в 990 году сам Михаил, первый русский митрополит, прибыл в Новгород с епископами, данными ему в числе шести от патриарха, с Добрыней, Володи-мировым дядей, да с Анастасом, греком, предателем Корсуна.

Проходя по землям, они сокрушали идолов, многих людей окрестили, воздвигли церкви, поставили священников по городам и селам. Летопись ничего не говорит о сопротивлении со стороны язычников. "Была — выражается она — тишина велия отвсю-ду". Но, как видно, это была только первая посадка христианства и принялась довольно плохо. Язычество было слишком сильно на севере; принятие христианства не предуготовилось предварительным свободным распространением новой веры, как это было в Киеве, при долговременных его сношениях с Грецией.

В 992 году при Михаиловом преемнике, митрополите Леонтии, епископ Иоанн, назначенный в Новгород, пришедши туда, должен был еще раз сокрушать идолов и разорять требища. Об этой второй проповеди христианства в Новгороде сохранился в так называвшейся Иоакимовской Летописи рассказ, очень правдоподобный и, вероятно, основанный на вековых местных преданиях, как и многое в этом повествовательном отрывке, не лишающее его исторического значения, при всем том, что в нем довольно искажений. Вообще, по известию этой летописи, тогдашнее крещение русского мира происодило не так добровольно и умильно, как можно заключить по рассказам Сильвестровой Летописи. Вместе с мирными пастырями-учителями словесного стада, ходили в другом роде проповедники: Добрыня, дядя Во-лодимиров, да Путята, Володимиров тысячский, а с ними была ратная сила. Где не довлели пастырские увещания, там употреблялись более плотские средства. Таким образом они крестили в разных землях славяно-русского мира народ, где сотнями, где тысячами — как где случится. Неверные люди и скорбели, и роптали, да нечего было делать: не смели сопротивляться ратной силе. Первоначально войско проповедников было, конечно, из Киева, но потом в каждой земле вербовали в него новокрещенцев, и таким образом увеличивалась сила. Приобрев страхом в одном месте новых христиан, апостолы из них же добывали орудия на страх другим местам. Тогда легко было возбуждать воинственные страсти и набирать охотников воевать других: иные могли кресться только для того, чтоб их взяли в войско; легко было при этом пользоваться старыми соперничествами и предрассудками, господствовавшими между одними и другими землями и местами: находились вероятно такие, которые радовались случаю припомнить старину соседям; наконец, удалое честолюбие легко щекоталось и возбуждалось вообще желанием дать почувствовать другим свою силу и заставить других делать по-своему, а не по-ихнему. Так, Добрыня и Путята, бывши с епископами в Ростове, набрали в свое войско новокрещенных ростовцев и пошли к Новгороду. Пока войско, проходя от Киева по разным землям, дошло наконец до отдаленного Новгорода, оно, конечно, усилилось до самой высокой степени, и Новгороду суждено было у себя встретить более гостей, чем другие земли. До того новгородцы-язычники показывал и терпимость к христианам; по крайней мере существовала в Новгороде христианская церковь Преображения, построенная, верно, в приход митрополита Михаила; жили спокойно среди язычников но-вопринявшие крещение их соотечественники. Но когда услышали язычники, что к ним идет ратная сила с тем, чтоб уничтожить богов — их прадедовскую святыню, то составили вече и приговорили не впускать приходящих в город и не выдавать богов. Левая сторона города по течению Волхова держалась упорнее старой веры, притом же была укреплена. Проповедники с войском пришли прежде на правую (Торговую) сторону и увидали, что мост разобран и против них на берегу выставлены камено-метные орудия, называемые пороки: туча каменьев грозила им, как только они покусятся силой переходить на другой берег. Стали они крестить людей на правой стороне, и в течение двух дней окрестили их несколько сот, только вообще заметили, что слово крестное представляется неверным безумием и обманом.

На левой стороне старший жрец Богумил, прозванный за свое сладкоречие "Соловей", возбуждал народ стоять за веру предков. Тысячский Угоняй ездил по городу и кричал: "лучше нам тюмереть, чем отдать на поругание наших богов". Тогда тысячский Володимиров, Путята, муж храбрый и смышленый, ночью переправился с пятью стами ростовцев на другой берег. Новго-•родцы ошибкой приняли их за своих и впустили в город. Ростовцы схватили Угоняя в его дворе, схватили несколько других таких же коноводов (передних мужей). Путята отправил их тотчас на правый берег к Добрыне. Разнеслось об этом по городу. Народ рассвирепел и тут-то возбудилась в нем неистовая нена--висть к христианству; разметали церковь Преображения, ограбили и разорили дома христиан. Тогда, вероятно, убили жену Добрыни, разорили его дом, перебили некоторых из его родни; хотя Иоакимовская Летопись говорит об этом прежде, чем о переправе Путяты на левый берег, но так как разорение церкви и христианских домов последовало уже как следствие народного раздражения, возбужденного этой ночной переправой и нападением на Угоняя,то,вероятно, и поступок с семьей н с домом Добрыни должен был произойти в эти часы всеобщего народного волнения. Странно, однако, что Добрыня, зная хорошо дух новгородский, оставил жену свою и родных в Новгороде, когда собирался туда идти и когда ожидал, что его могут встретить как неприятеля: в таком случае он заранее бы распорядился удалить их в более безопасное место. В то же время до пяти тысяч новгородцев вступили в жестокую сечу с Путятой и ростовцами; тогда Добрыня, пользуясь темнотой ночи, переправился на другой берег и зажег дома на берегу. Сделалось всеобщее смятение, многие бросились тушить пожар, ;( знатные люди, бояре, послали к Добрыне просить мира. Добрыня приказал сам спасать город и перестать грабить. Расправа пошла над богами: деревянных идолов сожгли, каменных побросали в реку. Мужчины и женщины, старые и малые, с воплем н плачем умоляли пощадить богов и не поругаться над ними. Что вы, безумные, их жалеете, — говорил им Добрыня: — что это за боги, что сами оборониться не умеют! Какой пользы от них ожидать!" Конечно, беззащитность богов должна была произвести на массу влияние, как всегда бывало в подобных случаях, когда народ, видя бессилие своих идолов, начинал в них сомневаться; но, по известию повествователя, новгородцы все-таки не хотели креститься. Понятно, что насилие должно было оскорблять вольный дух ильменских славян, хотя не раз поражаемый, но еще не сломленный и не задушенный ни долговременным гнетом, ни чуждым нравственным влиянием. Новгородцы шли в воду только по крайней неволе; не хотевших тащили воины в Волхов: мужчин крестили выше, а женщин ниже моста; и многие, чтоб остаться некрещенными, прибегали к хитрости и уверяли, что они уже крещены. Поэтому проповедники надевали всем крещенным на шею крестики. Повиновались новгородцы, — некуда было деться; омылись в воде, крестики надели, но в душе надолго оставались по крайней мере не христианами, если не совсем язычниками. В воспоминание насильственного крещения, после того, долго упрекали новгородцев, и с насмешкой говорили им: "Путята вас крестил мечом, а Добрыня огнем".

О Перуне, главном идоле, сохранилось в последующих веках такое предание. Когда его сбросили с моста, вступил в него бес и начал идол кричать: "О, горе, ох, мне! Достался я в немило-стивыя руки". Плывя под большой мост, он бросил на мост палку и сказал: поминайте меня этим, новгородския дети! Запрещено было перенимать его. Несчастный божож приплыл к берегу у Пидьбы (на устье реки Пидьбы, впадающей в Волхов с левой стороны, ниже Новгорода). Пидьбянин вышел на реку, собираясь на лодке везти в город горшки на продажу: видит Перуна, ударил его шестом и сказал: "Довольно ты, Перунище, поел-попил, плыви теперь прочь".

[4] "Изгнаша Варяги за море и не даша им дани, и почаша сами в собе володети, и не б в них правды, и веста род не род, быша в них усобиц и воевати почаша сами на ся. Реша сами в себе: поищем собе князя, иже бы володел нами и судил по праву. Идоша за море к Варягам к Руси — сице бо ся зваху тьи Варязи Русь, яко се друзин зовутся Свое, друзии же Урмяне. Англяне, друзии Гете, тако и си Реша Руси Чудь. Словени и Кривичи и Вся: "земля наша велика и обильна, а наряда в ней нет, да пойдете княжить н володети нами". И изращася 3 братья с роды своими, пояша по собе всю Русь и придоша: старейший Рюрик седе в Новеграде. а другим Синеус на Беле-озере, а третий Изборсте Трувор. От тек прозвася Русская Земля Ноугородци; тн суть людье ноуго-родпи от рода варяжьска, преже бо беша словенн. По дву же лету Синеус умре, и брат его Трувор. и прня власть Рюрик, и раздан мужем своим грады: овому Полотеск. оному Ростов, другому Бело-озеро. И по тем городом суть находннцы Варязи, а первии насель-ниии в Новегороде Словеие, Полотьски Кривичи, в Ростове Меря, в Беле-озере Весь, в Мур оме Мурома, и теми всеми обладаше Рюрик".

[5] "Бе путь из Варяг в Греки и из Грек по Днепру, и верх Днепра волок до Ловоти, виити в Ильмер озеро великое, из него же озера потечет Волхов и вытечет в озеро великое Нево, того озера внидсть устье в море варяжское, и по тому морю нити до Тима, а ог Рима прити по тому же морю ко Царюгороду, а от Царягорода прити в Понт море, в неже втечеть Днепр река. Днепр Go потече из Оковьского леса и потечет на полдне, а Двина из того же леса потечет, а идет на полунощье и внидеть в море варяжское, из того же леса потече Волга на весток. н вытечеть семьюдесят жерел в море Хвалнськое, I емже ьэ Руси может иги в Болгары и Хвалпсы, на весток дойти и жребий Симов, а по Двине вВаряги, из Заряг до Рима, ог Рима до племени Хамова. А Днепр нмтечегь в Понетьское море жерелом, еже море слоьеть Руское, по нему же, учил святый Оньлрей. браг Петров". (Поли. Соб. Рус. Лет,, 1. 3).

[6] Новгор. лег., J, 35. — Ответы Иэяславу преподобного Феодосия.

[7] Полн. Собр. Рус. Лет., 11, 227.

[8] "От племени варяжска, ролом Русина, близвосточныя страны, меж предел слоаень-ских, варяжских и агорянских, иже иарицается Русь, по реке Русе".

[9] Олег, Ольга — река Олег, урочище Олька, имена лиц — Ольгерд. Ольгимунт; Аллан — имя Альдона; Ятвят — имя литовского князя; Утин — имя литовского князя, Туки — имя лица Туки, названия местностей: Туки. Туканы; Гуды — имя лица Гудул. названия местностей: Гуделе. Гудишки, Гудулишки. Гудайце, Гудели. Гудучишки. Гудун; Войков— имя Войко; Берн— имя лниа Бернат. фамилия Бернатович; местности: Бернате, Бернатов: Кары — имена Кариат, Карейва. Каресва. местности: Карнон, озеро Кайры; Веремуд — имя Вермут; Сфирка — имя Свирка, названия местностей: Свирка. Свирки; Каршев — имя Карши. названия местностей: Каршево, Каршева; Рогнедь — Рагнит город; Карн — фамилия Карнович, имена местностей: Карны, Карновичи; Моны,Монейцы; Слуды — название местности Слудока (такая же местность близ Новгорода — Слудки); Карл — название местности Карлы: Глеб— название нескольких местностей с тем же именем в Жмуди; Шихберн — местности Шиксне, Шихле, Шиксти; Якун — местности: Яку. Якен; Иггивлад — название местности Иггауде; Стеггистон — название местностей: Стегвиле, Стеген

[10] Татищ.,1, 34.

[11] Толкование Соловьева, будто мира деля значит ради мирского порядка (общественного, от слова мир — община), едва ли можно принять. Слово мир употребляется чрезвычайно часто в летописях, и всегда — в смысле "pax": докончиша мир, дал мир, на миру (в мирное время). Нет основания думать, чтобы в одном только этом месте это слово употреблено было в особом значении, таком, в каком не является никогда.