Русская республика (Севернорусские народоправства во времена удельно-вечевого уклада. История Новгорода, Пскова и Вятки).: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Тогда уже Иоанн приступил к решительному делу.

Съехались в Москву епископы, бояре, воеводы. Великий князь известил их, что с прискорбием должен идти на Новгород ратью. Новгородцы изменили, и нет в них никакой правды, — ни во что считают московскую власть. Не знаю только, — говорил великий князь, — идти ли теперь или подождать зимы; теперь наступает время летнее, а земля у них многоводная — большия озера, великия реки, непроходимыя болота; прежние великие князья в такое время на них не ходили; а кто ходил, тот много людей потерял . Но оскорбление от Новгорода касалось не одного князя; его братья, его бояре чувствовали его на себе; вместе с неприязнью к великому князю соединилась давняя к Новгороду неприязнь Восточной и Северной Руси. Новгородцы, вечиики, крамольники возбуждали негодование в покорных властям москвичах и вообще великорусах, у которых уже угасли тогда древние вечевые начала под татарским игом. "Нельзя ожидать, — говорили ему, — не дадим королю собраться на помощь новгородцам". Итак, решили идти немедленно, и князь одного посла отправил в Новгород с розметной грамотой, объявляющей войну, а другого во Псков.

На Троицыной неделе, в пяток, прибыл во Псков дьяк московский, по имени Яков; рассказал все новгородские неправды против великого князя; извещал, что князь в понедельник на будущей неделе отошлет свои розметные грамоты в Новгород, и потребовал, чтоб и Псков также послал от себя в своих розметных грамотах объявление войны Великому Новгороду.

Великий князь, — говорил посол, — приказал вам сказать: — что у вас с Новгородом мир и крестное целование, то я буду пред Богом в том грехе, а вы крестную грамату отвергнете." — "Когда услышим, — отвечали псковичи, — что великий князь вступил в Новгородскую Землю, и мы вступим туда ратыо".

И послали подвойского Савву с розметными грамотами в Великий Новгород.

В это время явился посол и от Новгорода — приглашать псковичей против великого князя. Но способ посольства оскорбил псковичей, уже настроенных против Новгорода. Прислан был не боярин, а подвойский, без обычного поклона, без челобитья, не как к равному себе меньшому брату, а как к своему пригороду, — с одним вопросом: "врекаетесь ли пособить нам против великаго князя?" Псковичи думали так и сяк — и решились воевать против Новгорода.

Уже таинственное ожидание чего-то грозного смущало новгородское население. Не задолго перед тем посещал Великий Новгород преподобный Зосима, соловецкий отшельник. Он приходил жаловаться на боярских людей, которые не дозволяют инокам его обители ловить рыбу и ходатайствовал, чтоб монастырю подарили остров во владение, Марфа Борецкая, имевшая тогда влияние на дела, была против отдачи острова обители. Когда Зосима, хлопоча по своему делу, явился было к ней, она не пустила его к себе, Тогда преподобный, обратившись е ее дому, сказал: "Придут дни, когда живущие в дворе сем не оставят в нем следов своих, и затворятся двери дома сего, и двор их будет пуст". Однако, по ходатайству владыки и духовенства, вече согласилось на просьбу Зосимы, — подарило остров монастырю и дало Зосиме грамоту на владение от всего Великого Новгорода. Тогда и Марфа одумалась, — не стала больше противиться и пригласила преподобного к себе па пир. Зосима не помянул ее прежней суровости и пришел. Марфа с почестьми приняла его и посадила за столом на почетное место. Вдруг, среди пира, преподобный задрожал, устремил глаза, исполненные ужаса, па сидевших за столом бояр и заплакал, но не сказал ничего. До конца пира он ничего не ел, ничего не говорил и был печален. — "Чего ты ужаснулся, сидя за столом? Что ты видел и отчего заплакал? " спросил его потом благочестивый Памфил, один из бояр, после сам удалившийся из разоренного отечества в Соловецкую обитель, — "Я видел, — сказал Зосима, — бояр, что сидели за столом: на них голов не было! " Это были те самые четыре боярина, которым потом московский великий князь отрубил головы в Русе. Новгородец происхождением и душой, преподобный Зосима заранее плакал о грядущей судьбе своего отечества, предвидя пророческим даром, что скоро падет сила его, затмится слава его и дети его пойдут умирать невольниками на чужой земле.

Предзнаменования следовали одно за другим. Буря сломила крест на св. Софии; на гробах двух новгородских архиепископов, почивающих в мартириевской паперти у св. Софии, увидели кровь; у хутынского Спаса зазвонили сами собой колокола; в женском монастыре Евфимии в церкви па иконе Богородицы из очей покатились слезы, как струя; заметили слезы и на иконе св. Николы Чудотворна в Никитиной улице; а на Федоровой улице полилась вода с ветвей и с вершины топольцев (ветл) и это были как будто слезы.

Что-то зловещее носилось над Великим Новгородом.

31-го мая 1471 года великий князь отрядил рать свою под начальством Василия Федоровича Образца и Бориса Матвеевича Тютчева на Двину, чтоб захватить главнейшие новгородские колонии. К великокняжескому ополчению должен был пристать подручник московского государя —- устюжский князь Василий Федорович. Подожгли тогда на новгородцев и Вятку, где тлилась давняя неприязнь к бывшей метрополии, и вятчане послали свое ополчение. Пристала к великому князю и Вологда, пригород новгородский. Давно уже недовольна была она управлением Великого Новгорода. Как Торжок, она имела всегда партию, котовую перейти на сторону великого князя, особенно когда в распре с Новгородом счастье склонялось не к последнему. Новгородцы отправили защищать .Заволочье потомка низложенных суздальских князей — Василия Шуйского-Гребенку.

Через шесть дней после первой рати, июня 6-го, отправилась из Москвы другая рать, в двенадцать тысяч. Предводительствовали князь Данило Дмитриевич Холмский, да боярин Федор Давидович. Они должны были идти к Русе, оттуда обойти Ильмень и стать позади Новгорода. Снова через шесть дней после того - июня 13-го, отправлен был третий отряд, под начальством князя Василия Ивановича Оболенского-Стриги; много было в нем русских ратников; к ним придали еще и татар, подручных великому князю татарских царевичей Даньяров. Этот отряд послан на Волочок и должен был пройти побережье реки Меты. Всем дано приказание — жечь без пощады новгородские пригороды и селения: положить пусту землю, через которую будет лежать путь, — убивать без разбора и сострадания и малых, и старых, и загонять в плен людей. Во Псков был послан приказ выходить в новгородскую волость. Другой посол отправился к тверскому князю требовать, чтобы тверская рать была послана к Торжку на соединение с главной ратью московской. Таким образом, передовые отряды должны были опустошить Новгородскую Землю, прежде чем главное войско пойдет за ними к центру этой земли, к Великому Новгороду.

Великий князь отправил отряды один за другим, а потом и сам со своими родственниками и подручными князьями стал собираться. Управлять Москвой оставил он своего сына Ивана и брата Андрея; с ним должны были идти другие братья — Юрий и Борис, двоюродный брат Михаил Андреевич, много служебных князей, переставших уже дорожить своей независимостью в теплом углу под московским крылом, бояре и воеводы, и дети боярские, и татары касимовские с их царем Дамианом Касимовичем, и татары мещерские: иноплеменные поселенцы Русской Земли, они платили теперь верной службой московскому самовластию за раболепство ханам предков московского го-судаоя. Сборным местом был назначен Волок-Ламский.

Наступил день отъезда из Москвы. Иван Васильевич с обыкновенным невозмутимо-спокойным и благочестивым лицом посещал один за другим московские кремлевские соборы и молился усердно образу Владимирской Богородицы в Успенской церкви, молился перед гробами московских святителей, митрополитов, благословлявших всегда его предков на поражение удельной свободы; молился он в церкви архистратига Михаила, — прося предводителя сил бесплотных невидимо помогать ему; просил заступления святых, ознаменовавших свое земное житие воинской храбростью: Димитрия Солунского, Георгия Храброго, всегда покровительствующих воинам в бранях; припадал к гробам прародителей, начиная от Ивана Калиты до отца своего, Василия. Все они воевали против Новгорода. Теперь их потомок шел кончить дело, которого не суждено было окончить дедам.

О, прародители мои! — восклицал Иван: — о, великие князья Владимира, Новгорода и всея Руси! Если вы духом и далеко отстоите, то молитвами помогите мне на отступников православия державы вашей!" Потом он посещал монастыри, возде прикладывался к святыне, принимал благословение и раздавал обильную милостыню. Окончивши путешествие по церквам, великий князь Иван принял торжественно благословение на брань от митрополита Филиппа и всего освященного собора. И благословил его митрополит Филипп на брань на противника, как благословлял Самуил Давида на Голиафа, — говорит московский летописец. Московское духовенство одушевляло ратных толкованием, что предстоит нам брань святая за православную веру. Как Димитрий Иванович, — говорит один из духовных того времени, которого слова вошли в летопись, — шел на безбожного Мамая и на богомерзкое воинство татарское, так и наш благоверный великий князь Иван идет на этих отступников, — дела их хуже неверных: неверные изначала не знали Бога, ни от кого не научились православию и держались всегда своего первого языческого идолопоклонеиия; а эти — пятьсот лет были в крещении, а теперь, на скончании седьмой тысячи, захотели отступить к латинству. Итак, наш великий князь идет не яко на христиан, но яко на иноязычников и на отступников православия.

Великий князь был верен своему нраву: он взял с собой архиепископского дьяка Степана Бородатого — умезшаго во-ротити русскими летописцы . Когда придут новгородские плслы, — говорил ему Иван, — ты им помяни давния неправды новгородцев: припомни им все, как они в прежния времена изменяли князьям, отцам нашим, и дедам, и прадедам".

24-го июня прибыл великий князь в Волок, 29-го в Торжок. На Волоке сошлись с ним его братья со своими ополчениями; в Торжке — ратная сила Тверской Земли. Великий князь понимал, с кем имеет дело и не думал о генеральной битве, — он собрал своих братьев и воевод и сказал им: "Ступайте каждый с своими силами; ступайте разными дорогами к Великому Новгороду; жгите, убивайте, в плен людей загоняйте . И они пошли исполнять повеление своего властителя — разными дорогами.

И в Новгороде, как в Москве, также собирались на ратное дело. И там, как в Москве, молились со слезами своей народной святыне, — просили помощи у Знаменской Богоматери, древле сохранившей Новгород от такой же рати, посланной предком великого князя; призывали заступничество архиепископа Иоанна, своими молитвами низведшего на Новгородскую Землю благодать побед ь!; поклонялись перед гробами владык, благословлявших народ на защиту святыни народной свободы. Но зато в Новгороде не переставали волнения. Одни шли с жаром на брань; другие колебались; иные соглашались, и потом охота отпадала у них. Новгородское население отвыкло от воинственности; ярые противники Москвы принуждены были подгонять палками и кулаками на войну непривычных плотников, гончаров, перевозчиков; были и такие, которые за упорство полетели с моста з Волхов. Сельский народ вооружался машинально по приказанию города, так же как в Московском Государстве машинально сельский народ должен был исполнять волю Ивана Васильевича. Владыка Феофил двоил, мучил совестью: то готов был принести повинную великому князю-самодержцу, то пробуждалось в нем патриотическое чувство свободного новгородца. У владыки был свой конный отряд — стяг; владыка отправил его на войну, но дал приказание — уклоняться от битвы с войсками великого князя. "Псковичи встретятся, так бейтесь", — сказал владыка. На псковичей злоба была преемственная от прежних владык за стремление Пскова отпасть от новгородской епархии. Сначала Новгород отправил передовое ополчение к Русе на судах по Ильменю; потом собиралось идти также на судах другое — главное, которого число простирают летописцы до тридцати тысяч.

Передовой отряд Даниила Холмского прошел беспрепятственно до Русы. Везде, куда только проходили москвичи, они сожигали дотла жилища, истребляли хлеб; кого хотели — убивали, кого хотели — брали в плен; делали неудержимые неистовства над народом. "Видимая была благодать Божия над Иваном Васильевичем, — говорили москвичи. — Земля Новгородская обыкновенно летом наводняется, так что никакой рати пройти невозможно, и они, окаянные изменники, жили себе безопасно от войны от весны и до зимы: не чаяли они себе нашествия; а тут, на пагубу их Новгородской Земле, ни капли дождя не было все лето — с мая до сентября; жары были постоянные: болота высохли, и рать московская всюду гонялась за жителями и карала их за неправду. Так-то Бог смирял их крепкую руку благочестивому князю, государю нашему, Русския Земли".

23-го июня московское войско дошло до Русы, разорило ее и пожгло. Тогда новгородский передовой отряд высадился с судов на берегу Ильменя у Коростыпя. Новгородцы, ставши на твердую землю, думали неожиданно напасть на москвичей, но вместо того на них нечаянно напали. Сторожи великого князя, отправленные Холмским заранее к берегу, увидали новгородское войско и дали знать воеводе; и московское войско поспешно двинулось навстречу новгородцам. Пешая новгородская рать шла вперед, конная позади. Москвичи ударили на пехоту; новгородцы стали изнемогать и кричали, чтоб конные подоспели. Но конный отряд, владычный — не поспешил: "Владыка, — говорили конные, — не велел нам идти на княжий полк, а послал нас только на псковичей . И москвичи разбили новгородцев: пятьсот их пало на месте, другие убежали. Москвичи их ловили и приводили к своим воеводам. Воеводы приказывали отрезывать пленникам носы и губы, и в таком виде отпускали на свободу. Говорили им москвичи: "Покажитесь теперь своим!" По военному обычаю, ратники стягивали доспехи с убитых и пленных. Не берите себе, — говорили начальники, — изменничьих доспехов: у нас н своих доспехов много, и мы всем довольны . И москвичи бросали добычу в воду; а что могло гореть, то со-жигали. Неизвестно куда ушли конные владычного стяга, не хотевшие выручать из беды свою пешую братью в битве, однако, досталось тогда не одной новгородской пехоте, но и коннице. С побоища воеводы отправили во Псков боярина Зиновьева с тремя стами взятых в добычу лошадей, — распродать их во Пскове: показать псковичам плоды победы и заохотить их самих к скорейшему выходу на войну. Эти лошади были очень дурны: их назвал летописец "шкабатами и клячами". Псковичи отвели боярину и его отряду подворье; и была великая "истора" от него и от ста человек его отряда. Псков собирался на войну, рубили по старине, — то есть набирали военную силу; боярин торопил псковичей, и несколько дней сряду кричал им: "Поспешайте, садитесь па коней со мною скорее; наши уже и Русу пожгли и государь в Петров день в Торжке станет". Псковичи собирались медленно: должно думать, в Пскове тогда не совсем было единодушно, — верно, были и такие, что не хотели идти вовсе: еще больше было таких, которые не хотели выступить, прежде чем не вступит в новгородские волости вся великокняжеская сила: боялись, чтобы новгородцы, свободные еще от нападения с московской стороны, не уничтожили псковичей, собрав на них всю свою силу. Хотя боярин еще до Петрова дня понуждал к походу, но пришло десятое июля, а псковичи еще не выходили; и в этот день явился другой боярин от великого князя, вместе с псковскими послами, отправленными прежде к великому князю с изъявлением готовности. Этот новый посол — Коробьин известил псковичей, что великий князь еще в Петров день стоял в Торжке; тогда только псковичи решились идти и 12-го июля выступили под предводительством Василия, сына своего князя Федора Юрьевича, и тринадцати посадников.

Война открылась тем, что начали жечь новгородские села. Пограничный новгородский пригород ко Пскову был Вышгород (ниже Порхова). Услышав, что псковичи жгут новгородские поселения, вышгородцы сделали набег на псковские села в Наве-режской губе. Так друг другу творили они взаимные пакости. 15-го июля псковское войско привалило к Вышгороду; ратной силы в городке, верно, было мало: отряды, которые пошли пус-тошить псковские села, еще не вернулись. Псковичи стали сильно теснить новгородцев огненными приметами; в городке не было воды; дым беспокоил осажденных, переваливаясь через стену; мучил их зной, томила жажда; они защищались храбро, стреляли в псковичей метко и убили одного из предводителей — посадника, а другим ловко раздробляли камнями головы; но на другой день утром, изнемогая от нужды, вышли из городского забрала с крестами, и воевода их, Есиф Киприянов, кричал осаждающим: "Псковичи, посадники, а весь Псков! повестую вам с челобитьем и с плачем: какая ни есть вам обида, ведают про то государь и ваш и наш князь великий, да Великий Новгород; а вы над ними учините милосердие; мы же вам животворящий крест целуем". И псковичи посоветовались между собой и оказали милосердие; вышгородцы отпустили пленников; псковичи отошли от города и стали опять жечь новгородские села вправо и влево, по одним известиям верст на пятьдесят от границы, по другим — верст па двадцать.

Новгородцы, отпущенные в Новгород Холмским без носов и губ, на одних навели страх, на других ожесточение и охоту к мщению. Сначала взял верх страх; стали говорить о мире, роптали на патриотов; владыка потакал такому говору. Послали к великому князю Луку Клементьева — просить опасу для послов; но приказали гонцу показывать вид, как будто не знают ничего о поражении под Коростынем, чтобы представить великому князю, будто не от нужды хотят мириться. Но когда Лука уехал, люди партии литовской ободрили народ и взяли верх.

"Одной победой все дело переменится , — говорили они. Надежда была па помощь от Казимира, и послали к нему тонна, с просьбой прислать скорее войско на выручку Новгорода, а между тем, отправили против врагов ополчение. По известиям московских летописцев, число отправленных простиралось по одним до 30.000, по другим до 40.000, по третьим до 20.000, и всего вероятнее, что в этом войске было до 12.000, — число, показанное впоследствии убитыми. А по общей замашке летописцев прибавлять, можно подозревать, что и меньшее преувеличено. Это войско предположили отправить двумя путями: половину на конях вдоль Шелони. а другую половину — на судах. Положили ударить прежде на псковичей. До Новгорода, конечно, доходили известия, как медленно выходили псковичи, — с ними легче было сладить; всякая победа, хоть бы и над псковичами, ободрила бы новгородцев, — внушила бы им надежду; дружнее тогда взялись бы все за дело ратное. И потому, оставив па время москвичей, думали обратить и самое посольство Луки в свою пользу, — протянуть время переговорами и задержать Иоанна, пока расправятся со псковичами; а там Новгород с силами соберется; и победа придаст духу; тем временем от литовского великого князя помощь приспеет. И войско новгородское обогнуло западный берег озера, дошло до Шелони и следовало по ее левому берегу на псковичей. Но москвичи вернее и скорее получали вести из Новгорода, чем новгородцы о москвичах: в Новгороде были благоприятели Москвы; они-то дали знать сторожам, оставленным близ Коростыня, а сторожи сообщили Холмскому. Князь Холмский поспешил со своим войском прямо на встречу новгородцам, чтобы не дать времени пристать к ним той рати, которая шла на судах сзади. Летописцы, увеличивая новгородское войско от 20.000 до 40.000, уменьшают московское до 5.000.

13-го июля, в субботу, не доходя до селений Мусцы и Сольцы, новгородцы увидели на другом берегу реки московское войско. Несколько времени враги шли по одному направлению: эти на левом, те на правом берегу Шелони. Москвичи дошли до маленькой речки Дрянь, впадающей в Шелонь, и перебрели ее. Уже темнело. Москвичи остановились. Новгородские задирали, отпускали к ним через реку ругательства и похвалки. Окаянные, как псы, лаяли иэнося хульныя словеса на самого великаго князя", — говорит московский летописец. В московском стане одних раздражали и сердили такие приветствия, а другие стали призадумываться о том, что новгородцев гораздо оолыис, чем москвичей. "Братие, — ободрял Холмский воевода, — нам теперь мера послужить великому князю, своему государю, и биться с ними за государеву правду — хоть бы их триста тысяч было. Бог и Пречистая Богородица ведают, что правда вашего государя перед нами!

На другой день рано утром, в воскресенье, московские воеводы поставили войско в боевой порядок; заохочивали воинов w бою — припоминали лукавство и измену новгородцев перед государем. Холмский выехал перед войско; все сняли шлемы, все стали молиться. Холмский говорил громко:

"Господи, Иисусе Христе, Боже, пособивший кроткому До-виду победить иноплеменника Голиафа и Гедеону с тремя стами одолеть множество иноплеменных! Пособи, Господи, и нам, недостойным рабам Твоим, над сими новыми отступниками и изменниками, восхотевшими покорить православную вер} христианскую и приложить к латинской ереси, и поработить латинскому королю и митрополиту, и поминать имена врагои твоих, Господи, в Твоей соборной церкви!"

И все проникались мыслью, что идут против нечестивых отступников за веру и за государя, его же противники противятся Богу. Все были единодушны; все послушно готовились исполнять волю старейшего.

В новгородском войске, напротив, поднялось несогласие больших с меньшими, — то несогласие, которое сотни лет волновало новгородские улицы, и теперь оно не заснуло и в поле, в великие минуты, когда решалась судьба их Земли. Большие посылали меньших вперед; меньшие кричали: "Я чоловик моло-дый, испротерялся доспехом и конем, ступайте вы впреде, большие!" С таким духом стояли новгородцы в боевом порядке Враги поглядыаали'несколько времени друг на друга через реку, и вдруг, по приказанию Холмского, вся рать московская крикнула свой ясак: "Москва!" и бросилась с высокого берега в Ше-лоиь. "Господа и братья! — кричали воеводы: — лучше нам здесь положить свои головы за государя своего, великаго князя, чем со срамом возвращаться!" Дивное дело, — замечают летописцы, — в этом месте, как новгородцы сами после говорили, броду не было, но москвичи, не спрашиваясь броду, бросились в воду, и ни один конь не споткнулся с высокого берега, и никто не потерялся в глубине водной. Крикнули и новгородцы: "Си, София и Великий Новгород!" И ударилась Москва с Великим Новгородом. Новгородцы стали прогонять москвичей за Шелонь, как вдруг нежданно сзади бросились на новгородцев татары, всегда ловко умевшие устраивать засады и показываться в тылу неприятеля. Москвичи ободрились; Холмский приказал стрелять не в людей, а в лошадей; кони, взятые от работ, не приученные к войне, поднялись на дыбы; всадники, не умевшие владеть конями, падали с них стремглав: когда они в бешенстве несли их назад. — не умели удержать и повернуть; — народ был непривычный к бою: кто взят от кожевенного чана, кто от горшечной печи: отродясь не сидели на лошади, смерти ратной не видали, грому и треску оружия не слыхали, пороху не нюхали. Все столпилось, смешалось: передние ударились на задних, одни падали, другие на них летели с конями и в свою очередь были сбиты товарищами; бросились все в рассыпную; метали оружие, щиты, скидали с себя доспехи. Песчаный грунт берега не давал им скоро бежать; москвичи догоняли их и поражали сзади копьями и сулицами. Татары ловили их арканами. Шелоиское побережье устлалось трупами. Безоружные и раненые бежали, как безумные. Господь ослепи их, — говорит современник, — поглощения бысть мудрость их; бежали в леса, бежали в болота; раненые заползали в чащи и там истекали кровью; те вязли в тине; более счастливые, у кого кони были пошибче, летели без оглядки до тех пор. пока кони под ними не падали и не испускали дух; а некоторых кони донесли до Новгорода, да они со страха не узнали его и бежали мимо него, дальше, пока не падали с издохшими конями: все еще раздавался у них в ушах страшный ясак — Москва .

Московский летописец повествует, что двенадцать тысяч новгородцев поражено было на этом бою. Взяты были и начальники их; взяли тысячу шестьсот пленников; достались победителям и знамена с изображением святых, и договорная грамота с Казимиром: ее, верно, начальники побоялись оставить в непостоянном Новгороде; и даже тот писарь, который писал ее, достался в руки Холмского. Целый день на двенадцать верст гонялись за остальными москвичи, и сами выбились из сил, из-рубливая и закалывая бегущих. — Что значит, — спросил Холмский пленных воевод, — что вы с таким множеством не постояли против нас?" — "Мы как увидели, — отвечали воеводы, — иные полки с желтыми знаменами, как услышали людской говор и страшный конский топот, — на нас ужас напал, и страх нас объял, и трепет нас пронял!" Воеводы новгородские, конечно, разумели татар, появившихся неожиданно из засады; но москвичи дали этому ответу такой смысл, будто новгородцам представилось страшное видение, — по устроению Божию, в кару за их измену. Ставши гордо посреди убитых и умиравших, затрубили москвичи победу, и с весельем прикладывались к образам, нарисованным на новгородских знаменах, взятых с боя.

В упоении торжества, воеводы дали обет воздвигнуть в Москве храм Христова воскресения в память этой победы.

Рать судовая доходила на помощь, но уже не пошла на бой, — помогать было некому. Теперь уже москвичам опасаться было нечего; воеводы отправили отряды — жечь новгородские волости и истреблять людей. Рати пошли на запад и опустошали неистово Новгородскую волость вплоть до реки Наровы, отделявшей ее от земель Ливонского Ордена. В другую сторону, к великому князю, послан был некто Замятия, известить, что помог Бог Москве и силы новгородские сокрушены.