Русская республика (Севернорусские народоправства во времена удельно-вечевого уклада. История Новгорода, Пскова и Вятки).: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Призвание и прием князя имели до некоторой степени подобие усыновления земством. Князь был чужое лицо, входившее в новгородскую семью с известными условиями, которые ему семья имела право предложить. Князь должен был целовать крест Новгороду, а Новгород целовал крест ему. Это взаимное целование служило залогом их взаимного согласия. Не было в этом ничего принудительного. Князь мог уйти из Новгорода. — только должен был явиться па вече и сложить с себя целованье.

Из договоров, оставшихся до нашего времени, видно, что князь был поставлен, сколько возможно, вне связей с жизнью Новгорода. Вся волость считалась достоянием святой Софии и Великого Новгорода. Князь не мог приобретать в Новгородской Земле имений, ни покупкой, ни принятием в дар; не мог брать закладников, следовательно, совершать сделок; это правило распространялось и на его родню, и на его дружинников. Ему дозволялось торговать в Новгороде, но не иначе, как через посредство природных новгородцев; следовательно, это дозволение ограничивалось правом пускать капитал в оборот. Без участия посадников, избираемых вечем, князь не имел права назначать правителей в краю, подчиненном Великому Новгороду; отдавать в кормленье принадлежащую Новгороду землю, давать кому бы то ни было о чем бы то ни было грамот, нарушать прежде состоявшиеся грамоты; не мог производить суда без участия посадника, лишать волостей, раздавать их в собственность, наказывать без суда, и вообще без воли веча и без участия посадника делать какие бы то ни было распоряжения. Все это простиралось также и на его чиновников [32]. Князь даже не жил в Новгороде, но на Городище; там с ним пребывала его дружина: то место было навсегда отведено для князя и его дружины. Так, впоследствии, когда звание новгородского князя усвоилось за великими князьями, на Городище жили их наместники, Суд их касался таких дел, когда в спорном деле одна сторона не принадлежала к составу новгородского гражданства; а по старому общерусскому обычаю, где истцы были между собой разных земель или ведомств, суд всегда был смесный, т.е. были два судьи, каждый от того ведомства, к которому принадлежал один из тяжущихся; сверх того, участие наместника во всяком суде определялось правом — брать известные пошлины, составлявшие доход князя.

Лишенный права па недвижимые имения, князь имел указанные Новгородом подвижные доходы. Они состояли, во-первых, в судных пошлинах, которыми князь делился с посадниками. Эти пошлины платились на суде виновной стороной; в числе их была вира, платимая за уголовные преступления; для сбора пошлин по волостям высылались проезжие судьи, по обычаю, каждогодно о Петрове дне; во-вторых, князю давались доходы с некоторых мест Новгородской Земли, и для этого он мог посылать туда для сбора своих тиунов. Но эти доходы были не про-извольны, а полагались заранее. Такими краями, определенными для княжеских доходов, были — половина Во-лока-Ламского и часть в Торжке. Впрочем, точное неизменное указание этих мест не было обязательством. Великий Новгород мог назначать и другие места, как это показывается тем, что литовским князьям, приходившим в Новгород, назначали другие волости на кормленье. Исстари, как показывает грамота Всеволода Иоанну на Опоках, предоставлялись князю доходы с торговли, плата с веса. Наконец, существовал особый налог в пользу князя, называемый "дар с волостей . Об этой ветви княжеских доходов говорится в договрах глухо: 'Когда, княже, поедешь в Новгород, тогда дар тобе имети, а коли, княже. поедешь из Новгорода, то дар не надобе". Из этого можно заключить, что дар не был какой-нибудь постоянный налог, а давался князю только при вступлении его на княжение или при посещении им Новгорода, Великий Новгород предоставлял своим князьям право охоты в определнных местах и в известное время; так, например, в Русу ездить могли на третью зиму, а в Ладогу — на третье лето для звероловства; им давали в пользование ры-боловли, также в определпном месте и в известное время, и право медоварения, с такими же ограничениями: а в Ладогу тобе слати осетрника и медовары; а ездить тобе , княже. в Ладогу на третье лето.

В последние века великие князья вымогали с Новгородской волости черный сбор. Это нe был постоянный доход или налог годовой, но брался однажды во всякое великое княжение, и притом почти всегда силой. Новгородцы соглашались на него тогда только, когда не могли отвязаться от притязаний на него великого князя.

X. Падение незавсимости и свободы Великого Новгорода

Политика московских великих князей, переходя от отпов к детям, давно подтачивала самостоятельность Великого Новгорода. Более чем полтора века Новгород терпел беспрестанные вымогательства денег, захваты областей, разорения новгородских волостей в случаях, когда Новгород не хотел платить. Но ничто, кажется, прежде так не озлобляло новгородцев против Москвы, как поступки последнего московского государя.

Последняя война с Василием привела к стеснительному договору, требовавшему прекращения вечевого делопроизводства, — драгоценнейшего достояния свободы; без него вече оставалось бы незначительной формой, имело смысл только сходки подданных, которые могут говорить о своих делах столько, сколько позволено господином. Новгород имел перед глазами печальную судьбу Суздальской Земли: ее князья, лишенные своих прав, скитались и искали у новгородцев убежища. Ясно было, что московские князья скоро приведут и вольный город, со всеми подвластными ему землями, к такому же порабощению. Заговор на жизнь Василья Васильевича, в 1460 году, достаточно показывает, как созрела и переполнилась в Новгороде давняя ненависть.

Теперь на московском престоле уселся государь с деспотическими наклонностями своих предков, но с умом гораздо обширнейшим, и потому чрезвычайно осторожный; он не только в начале не делал ничего крутого, решительного, напротив, казалось, готов был сохранить тот порядок вещей, какой застало его вступление на стол. Тверь и Рязань оставлены с их видимой независимостью. Московский государь удовольствовался только тем, что владетели этих стран делались ему послушными; все силы земель их находились в его распоряжении, и во всякое время Москва могла стереть наружный образ, оставшийся от их прежней самостоятельности; да при таких отношениях доходило до того, что самый этот образ, содержа в себе мало действительного, уже не побуждал жителей земель им дорожить. Для Новгорода опасность была уже одинаково велика, как и тогда, когда бы эти земли находились в непосредственной власти Москвы: туземные князья хотя и управляли своими землями, но безропотно вели своих людей на того, на кого идти прикажет московский государь. Великий Новгород не исполнял условий стеснительного договора с Василием Темным, как и прежде всегда делалось, что договоры эти оставались только на бумаге; Новгород давал их, когда не было силы не дать, и оставлял без действия; отсюда возникал повод к новым войнам. Так катилась история его отношений к великим князьям. Мел-ду тем, по старой памяти, недовольство Москвой обращало в Новгороде желание и надежды к Литве. Намерение сойтись с Литвой уже проявлялось и при Василии Темном; и тогда, но словам жития Михаила Клопского, бояре со старейшинами думали, что свобода Новгорода будет тверда, если он соединится с Литвой. В этом краю было много привлекательного для Новгорода. Под властью короля Казимира соединилась значительная часть русского мира. Русские города не теряли основ своего прежнего порядка; не видно было стремлений подавить самобытность русских земель, поступивших в состав Литовской державы: если и допускались изменения, то они не только не стесняли свободы, поспособствовали ее расширению; грамота Казимира возводила свободных людей и собственников земель до полной независимости. Это было приманчиво для новгородских бояр-землевла-детелй. Под верховной властью короля Казимира можно было надеяться каждому получить от короля грамоту на неприкосновенность своего владения и сделаться полным, спокойным его обладателем и господином поселян, живущих в этих владениях. Приманчиво было соединение с Литвой и для торгового класса, потому что привилегии, которые давал Казимир городам, сообщали широкий размер и правам торгового сословия и оборотам их занятий. Недавний пример подданства Пруссии (где города и в городах торговый класс искали спокойствия в добровольном соединении с Польшей и Литвой) должен был ободрять Великий Новгород. Черный парод менее всего мог в действительности выиграть от такого соединения; но масса не вглядывается в будущее; простой народ не терпел Москвы: долговременно было враждебное отношение к ней Новгорода. Одно только могло наводить недоверие и боязнь, это — вести о попытках католиков распространить папизм между православными: по если такие вести доходили до Новгорода, то доходили туда и другие, противоположные и утешительные, — что подданные греческой веры пользуются равными правами с подданными римской; что в государстве Литовско-Русском господствует полная юридическая свобода вероисповеданий. Самые вести об измене православию литовского митрополита Григория и западно-русских духовных соединялись с увещаниями митрополита московского, которого не любили в Новгороде, в котором видели орудие московского покушения на новгородскую свободу. Если монахи в Новгороде и толковали об отступничестве Литвы, то были и такие, которые видели в этих толках не более как московскую хитрость. Выгоды, представляемые соединением с Литвой, располагали не верить этим толкам.

Ясно было, что Великий Новгород не в силах оградить своей свободы сам собой. Еще великий князь московский молчал, но молча укреплялся и готовился задушить ее в удобное время. Надобно было что-нибудь избрать: или пожертвовать старыми предубеждениями, —- неловкостью быть под верховной властью католического короля, заглушить недоверие и боязнь за неприкосновенность греческой веры и. зато, сохранить древнюю свободу: или же, ради необщения с католиками, потерять свободу и свое народное существование. Та же партия, которая в XIV-m веке призывала литовских князей, партия, чуявшая для Новгорода опасность на востоке и искавшая против нее опоры и союза на западе, существовала постоянно, с разными видоизменениями, действуя то слабее, то сильнее. Теперь было отчего ей поднять голову.

На челе партии, ненавидевшей московское самовластие, явилась женщина — Марфа Борепкая, вдова бывшего некогда посадника. Исаака Борецкого, мать двух взрослых сыновей, Димитрия и Федора. Достойно замечания, что в последние годы новгородской независимости выступила не одна Марфа; были еще кроме нес- женщины, не чуждые политических дел; так, в числе лиц. преследуемых московским самовластием, является Настасья Григоровичева, как должно думать, — жена Степана Григоровича, одного из послов к Казимиру. Скудость известий о подробностях тогдашнего состояния общества не дает нам средств разъяснить участие женского пола в политической сфере. Личность самой Марфы остается бледной, по недостатку сведений. Несомненно только, что эта женщина была душой свободной партии, собиравшей последние силы Великого Новгорода, чтоб охранить его от покушения Москвы. Велеречивый московский повествователь о последних днях независимости Новгорода, расточая Марфе всевозможнейшие бранные эпитеты, указывает на нее, как на главнейшую руководительницу литовской партии и признает ее личное влияние на весь Великий Новгород. Чтобы больше очернить ее, он внушает ей намерение выйти замуж за князя Михаила Олельковича и властвовать с ним в Новгороде, под верховным покровительством короля Казимира. Это, вероятно, басня, потому что Марфа была уже не в таких летах, когда можно было думать о замужестве. Ничто из тогдашних событий, ни отношения ее к упомянутому князю, не указывают на подобное; да сверх того, полемический тон сказания лишает его доверия в этом случае.

Семья Борецких была богата и влиятельна: она не принадлежала к кругу аристократов, стоявших в оппозиции с черным пародом. Напротив. Марфа, умевшая соединить около себя несколько знатных и богатых фамилий, умела расположить к своей стороне и черный народ. Это доказывается тем. что в последние дни предсмертных для Великого Новгорода смут и усобиц многие бояре стали на стороне великого князя, а с Борецкими оставался черный народ. На Софийской стороне между Розважей и Борковой улицами на Побережье, в Нерев-ском конце, был у Марфы красивый и богатый двор, названный летописцем "чудным". Там у нее собирались люди, готовые стоять за свободу и независимость отечества. Из главных лиц этой патриотической партии были: сын Марфы. Димитрий, фамилия Селезневых, фамилии Арбуэеевых, Афанасьевых, Григоровичевых. Немир и другие. Владыка Иона готовился умирать. Приятелем Марфина общества был ключник его Пимен; его готовили в преемники Ионе, и он заранее изъявлял намерение принять посвящение от литовского митрополита. Это было дело самое важное: необходимо было осуществить давнее стремление новгородской Церкви — отрешиться от власти митрополита, очевидно покровительствовавшего своим первосвятительским достоинством самовластным московским намерениям.

Пока народ приучался к мысли о союзе с Казимиром, пока старались расшевелить в нем заветные чувства независимости и народной самобытности, ненависть к московскому владычеству начала проявляться рядом поступков, оскорбительных для великого князя. Новгородское вече не только продолжало управляться самобытно: оно объявило, что великий князь не имеет никакой собственности, ни в земле, ни в воде; не хотело платить никакой дани, и привело весь Новгород к крестному целованию на имя св. Софии и Господина Великого Новгорода, без великого князя. На Городище жили по-пре?кнему наместники и дворяне великого князя. Начались споры с москвичами; большое вече жаловалось на оскорбления новгородцам от великокняжеских дворян и отправило к наместникам требовать виновных. Наместники отказали. Тогда новгородцы с веча отправились вооруженной силой на Городище; несколько людей в драке было убито. Новгородцы захватили двух каких-то князей и еще несколько великокняжеских дворян, притащили их на вече и наказывали. Великий князь, услышав об этом, следовал своему хитрому нраву, и послал в Новгород послов не с угрозами, а с миролюбивыми представлениями. Исправьтесь, люди новгородские, — говорили послы, — помните, что Новгород отчина великаго князя; не творите никакого лиха, живите по старине. Государь ждет от вас чистаго исправления и праваго челобитья". 1акой кроткий тон, можно подумать, нарочно избран для того, чтоб новгородцы возгордилисьл еще более, — подумали, что можно теперь противиться, и стали бы отважнее. Нов-городиы обругали великокняжеских послов; вече решительно в глаза им твердило, что Новгород не отчина великаго князя, а сам себе господин, и должен управляться независимо сам собою". Это повторялось несколько раз; а после таких резких ответов, в 1470 г., литовская партия отправила к Казимиру звать на кормление князя Михаила Олельковнча, брата киевского князя Симеона, ревнителя православия, восстановителя Печерской обители. Благочестивая репутация князей Олелько-вичей должна была успокаивать тех, которые облазнялись при мысли, что Новгород получит себе князя от руки государя латинской веры.

1470-й год склонялся к концу. Послав звать киевского князя. Великий Новгород отправил в Москву посадника Василия Ананьина для объяснения с великим князем. В чем состояло это объяснение — летописцы не говорят, ограничиваясь общим выражением: о делах своих земских новгородских '. Эта неясность и короткость известия не дозволяет нам судить о том, в какие отношения Великий Новгород хотел себя поставить в то время к великому князю; но, конечно, объяснения, с которыми приехал в Москву новгородский посол, не были приятны московскому правительству. Боярам великого князя поручено было переговорить с ним. "Как же это, — сказали бояре, — ты приехал от Великаго Новгорода посольство править великому князю о своих земских новгородских делах, а о грубости и неисправленьи новгородском ни одного слова покорнаго не правишь!" Василий отвечал: "Великий Новгород не мне это приказывал; мне то не наказано". Бояре заметили ему, что государю станет вельми грубно; однако, когда передали государю эти речи, Иоанн приказал, спокойно и кротко, дать через посла Великому Новгороду такой ответ: "Моя отчина, Великий Новгород, люди новгородские! Исправьтесь и сознайтесь; не вступайте в земли и воды мои, великаго князя; держите имя мое, великаго князя, честно и грозно, по старине; ко мне, великому князю, посылайте бить челом по докончаныо; а я буду жаловать свою отчину и держать по старине." Не было в словах великого князя никакой угрозы.

Иоанн не был человек горячего характера, — приходить в исступление и досаду было не в его натуре; он все сносил спокойно, не гневался; он делал свое дело хлздпокровно и шел верно к своей цели. Когда ему указывали на унижение великокняжеского достоинства, он спокойно отвечал: Часто полны бьют о камни, но в пену разсыпаются, и ничего не сделают, а как будто в посмеяние исчезают; так будет и с людьми этими — новгородцами; I осподь смирит их .

Ананьин повез ответ от московского государя, самый кроткий, только мимоходом заметили ему в Москве бояре, что государю стало невтерпеж (не в истерп), и он не хочет больше сносить такой досады и непокорства. Не показывая новгородцам вида, что хочет усмирять их оружием, Иоанн, однако, послал к псковичам приготовлять их к вооружению на Новгород в крайнем случае, если б Новгород принудил его взяться за оружие. Тогда Псков находился в несогласии с Великим Новгородом уже много лет. Главная причина несогласия, кроме других, было желание Пскова учредить у себя особую епархию и отделиться от неприятного для них начальства новгородского владыки. Тогда новгородского владыку Иону столько же во Пскове не любили и укоряли в корыстолюбии, сколько в Новгороде уважали за благочестие и святую жизнь. Назад тому шесть лет новгородцы так озлобились на псковичей, что просили великого князя послать своего воеводу для усмирения псковичей, не хотевших признавать прав новгородского владыки. В тот самый (1470) год, когда неудовольствие Новгорода с великим князем обещало кровавую развязку, в Новгороде задержали псковских гостей, ограбили их имущество и самих засадили в поруб в оковах. Псков хлопотал о возвращении им свободы через посредство великого князя: задержанных псковичей выпустили, а имущества их еще не возвратили. Так, накопившееся прежде нерасположение к Новгороду у псковичей было поддерживаемо свежими причинами к распрям. И тут, кстати, в половине ноября 1470 года явился посол от великого князя — боярин Селивап, уже по прежним сношениям знакомый псковичам. Пришедши на вече, он стал поднимать Псков на Великий Новгород и говорил: "Великий князь велел вам сказать: если Великий Новгород не добьет мне челом о моих старинах, тогда пусть отчина моя — Псков послужит мне, великому князю, на Великий Новгород за мои старины". Вече выслушало его объяснения и, после прений, рассудило так, что Псков должен стать посредником между Новгородом и великим князем; псковичи признавали, по доказательствам, представленным послом, что Новгород действительно погрешает против старины, и решились отправить послов в Новгород, с тем, чтоб эти послы, вместе с новгородскими, отправились к великому князю бить челом и просить прощения. Выбраны были два человека: одни Никита Насонов, другой сотский Димитрий Патрикеевич. Эти послы на новгородском вече говорили так:

"Извещаем вас, Великий Новгород, что великий князь, наш господин, поднимается на вас; он хочет от вас, своей отчизны, челобитья себе; мы за вас, свою братию, рады слать к великому князю своего посла вместе с вашим и бить челом за вас по ми-родокончанной с вами грамате; дайте послам нашим путь по своей вотчине к великому князю".

Такая готовность к покорному предстательству за Новгород перед московским государем не понравилась новгородцам, когда у них созрело уже намерение решительно сопротивляться и отложиться от власти московской. Вече не дало опасной грамоты на проезд по своей волости к великому князю, а дало послам опасную грамоту на возвращение назад во Псков, и отправило вслед за ними в Псков посла, владычного стольника Родиона, с таким объяснением: "Великий Новгород велел всему Пскову повестить, что он не хочет вашего посла поднимать к великому князю, и также не хочет ему бить челом. А вас просит стать с нами заодно против великаго князя по нашему с вами миродо-кончаныо". Без сомнения, новгородский посол тогда представил Пскову причины, которые побуждают Великий Новгород отложиться, и убеждал Псков, как меньшого брата и союзника, соединиться с Новгородом и единомышленно утвердить взаимную свободу. Чтоб расположить к себе псковичей, новгородцы дали этому же послу уполномочие — уладить со Псковом прежнее несогласие о задержанных людях в Новгороде. Псковичи, чтобы вытребовать от Новгорода свое, не сказали послу наотрез ничего и подали надежду, не давши никакого обещания. Ответ их веча был таков: "Когда великий князь пришлет вам возметную гра-мату, вы явите нам; а мы тогда подумаем и ответим вам". Посол заплатил 45 рублей в вознаграждение потерявших свои имущества в Новгороде. Но Псокв не думал и тогда искренно помогать Новгороду в решительной борьбе с великим князем. Псков не терпел так часто, как Новгород, насилий от Москвы. Псков не свыкся, подобно Новгороду, с ненавистью к Москве; притом же соседние немцы беспрестанно беспокоили его земли; много раз Псков просил пособия у Великого Новгорода, но не получал его, и, напротив, много раз получал помощь от великого князя. И бесполезно Новгород переговаривался со Псковом, пытаясь сделать его участником отложения.

Но вот, в самом Новгороде произошла перемена. Владыка Иона скончался 5 ноября 1470 г. Приходилось выбирать нового владыку. Дело отложения много зависело от того, кого выберут; надобно было, чтобы новоизбранный владыка преодолел старое предубеждение к литовской стороне и решился принять посвящение от киевского митрополита. Поставление от московского митрополита никак не совмещалось с расторжением связи с Москвой. Таким владыкой мог быть ключник Пимен, любимей, Марфы. "Меня хоть и в Киев пошлют на посвящение, так я пойду", говорил он. Но старинного обычая нарушить было невозможно, особенно в церковном деле. Владыка выбирался не иначе, как по жребию из трех. Единственно, что могла сделать Марфа для Пимена, это — постараться, чтобы в числе трех кандидатов было его имя. Она этого достигла. 15-го ноября собралось вече на Софийском дворе. Положили па престол три жребия: первый был Пимена, второй Варсонофия, духовника покойного Ионы, третий Феофила — протодиакона. Народ в ожидании толпился около св. Софии; по окончании литургии начали выносить из церкви жребий; — вынесли Варсонофиев, вынесли Пименов, — остался на престоле Феофилов. Феофил должен был сделаться владыкой. Инок, чуждый, может быть, волнений политических, ужаснулся мысли просить поставлепия от Григория. Увещания московских митрополитов, неоднократно посылаемые перед тем одно за другим в Новгород, внушили новгородским духовным, что Григорий, называющий себя митрополитом, есть волк, а не пастырь; что он преемник и последователь отступника Исидора, слуга поганого папы и латинского короля, врага и гонителя русской веры. Московская митрополия имела для духовенства святость старины; сами патриархи константинопольские, от которых столько веков зависела русская Церковь, приказывали уже не раз новгородским владыкам признавать над собой его благословение. Притом же дело церковное, казалось, могло совершаться своим путем, независимо от политического. Духовенство, а за ним и многие граждане решили, что новоизбранному владыке ни от кого нельзя принять поставлепия, кроме как от московского митрополита, по старине. Противники московского владычества старались противодействовать и распространяли в простом народе мысль о возможности отставить новоизбранного, когда он хочет ехать в Москву, и вместо него назначить Пимена. Говорят, что Пимен при жизни старика Ионы, заведуя софийской казной, похищал из нее часть и отдавал Марфе, а Марфа, через своих пособнпиков. раздавала черни, чтоб та требовала Пимена. Проделка не удалась. Трудно было подорвать обычай выбора; Феофил, избранный по жребию, представлялся народному понятию указанным самим Богом. Узнали об искательстве Пимена, и бедный разделался за него не дешево: его подвергли розыску, — отобрали у него казну и взяли у самого 1.000 рублей. Влияние Марфы и ее партии временно должно было уменьшиться. Послали в Москву Никиту Ларионовича просить у великого князя опасной грамоты, чтобы владыка с ней мог ехать к митрополиту для поставления. Не дали намека на политические отношения, как будто бы между Великим Новгородом и великим князем все идет согласно и не было никакой размолвки. Иоанн с невозмутимым хладнокровием принял тот же тон, какой показывал и прежде, не сделал намека па отношения свои к Новгороду и отвечал: "Отчина моя Великий Новгород прислал ко мне бить челом о том, что после того как Бог взял отца их и нашего богомольца, архиепископа Иону, новгородцы избрали себе, по своему обычаю, по жеребьям Феофила; и я, великий князь, их жалую и велю нареченному Феофилу прибыть в Москву ко мне и к отцу своему митрополиту Филиппу, для поставлепня на архиепископство Великаго Новгорода и Пскова, без всяких зацепок, по прежнему обычаю, как бывало при отце моем Василии, и при деде, и при прадеде, и при всех прежде бывших великих князьях, — их же род есть володимирских, и Новагорода Великаго, и всея Русии".

Никита Ларионов, возвратившись из Москвы, нашел в Новгороде дела в другом положении. Патриоты снова одержали верх. Партия богатых и знатных фамилий наклонялась к примирению; но Марфа и ее соумышленники возбудили черный народ, где раздачей денег, где убеждениями и ненавистью к знатным, издавна вооружавшим против себя бедных и простых.

Худые мужики — вечники, — как называет их московский летописец, — прибегали толпами на вече, званили в колокол, сбегался народ; всколебались, — говорит летопись, — все новгородцы словно пьяные". Настроенные Марфой мужики кричали: "Не хотим великаго князя московскаго! Мы не отчина его! Мы вольные люди — Великий Новгород! Московский князь чинит над нами великия обиды и неправды! Отдаемся королю польскому и великому князю Казимиру! Зачем послали в Москву просить опасной граматы владыке? Пусть владыка едет на поставление к митрополиту Григорию в Киев!" Тогда люди степенные, старые, бывшие посадники и тысячекие, и вообще богатые, говорили: Нельзя, братья, этому быть, как вы говорите, чтоб нам даться за короля Казимира и поставить себе архиепископа от его митрополита, латинина. Изначала мы отчина великих князей, от перваго великаго князя Рюрика, котораго Земля наша избрала из варяг себе князем. Правнук его, Владимир, крестился и крестил всю Землю Русскую и нашу Сло-венскую-Ильмерскую и Весскую, т.е. Белозерскую, и Кривскую, и Муромскую, и Вятичей, и проч.; и до нынешняго господина нашего, великаго князя Ивана Васильевича, мы не бывали за латиною, и не ставливали себе архиепископа от них.

Как теперь вы хотите, чтоб мы поставили себе владыку от Григория, а Григорий ученик Исидора латиница?". "К Москве хотим! — кричали зажиточные. — К Москве, по старине, к митрополиту Филиппу в православие!"

Противники не поддавались на такие убеждения, проклинали Москву, величали вольность Великого Новгорода и кричали: "За короля хотим! мы — вольные люди, и наша братья, Русь, под королем — вольные люди! Пусть Казимир охраняет Великий Новгород!' Началась перебранка; наконец,печники начали кидать в противную сторону каменьями. Такие собрания повторялись несколько дней, и, наконец, сторонники мира с Москвой не смели показаться. Феофил видел, что ему не сдобровать; у него недоставало твердости воли; он сам не мог себе уяснить; будет или не будет противно православию посвятиться от Григория. Он просил уволить его от предстоящего сана; новгородцы, считая избрание его указанием Божиим, не дозволяли. Его убеждали, что православие от этого не пострадает; уже был один пример, когда владыка Евфимий поставлен митрополитом не московским, а литовским, Герасимом. Со страхом недоверия склонился владыка на литовскую партию. К успокоению владыки и народа, без сомнения, содействовал князь Михаил Олель-кович, прибывший в Новгород 8-го ноября, через два дня по смерти Ионы. Дружина его состояла из киевлян, с которыми новгородцы сходились снова после стольких веков разлуки; родственные черты народности должны были поражать новгородцев и располагать к ним; это были православные: они должны были уверить новгородцев собственным примером, что во владениях великого князя литовского православный народ пользуется невозмутимым правом свободы совести; что пастыри их вовсе не латыни; что наговоры на них исходят из Москвы, которая силится отклонить Новгород от связи с Литвой для того, чтобы задушить его свободу. Не забыли, вероятно, киевляне объяснить новгородцам и то, что в это же самое время, когда Новгород искал спасения у Казимира, другие народы также добровольно отдавались ему: чехи избрали сына его на престол, и венгерцы готовились изгнать своего короля Матфия и принять другого Казимирова сына. Видно, что с Польшей и Литвой хорошо было жить, когда народы свободные, самобытные, добровольно вступают с ними в связь. Наконец, к союзу с Казимиром побуждала и опасность войны. "Видите ли, как поступает с Новгородом великий князь, — говорили приверженцы литовской партии, — дает опас владыке ехать к Москве, и разом поднимает на нас Псков и хочет идти на нас войною".

При всех этих благоприятствующих обстоятельствах вече составило договорную грамоту с королем Казимиром, Она была составлена по образцу древних договорных грамот Великого Новгорода со своими князьями и отличалась от прежних только некоторыми подробностями; так, например; нет правила об охоте и рыбной ловле и о медоварении для князя; не упоминается о даре своему новому господину, который давался прежним князьям; не говорится о мытах торговых, о которых условливались в прежних грамотах; отношения определяются общим выражением: "послам и гостям путь чист по Литовской Земле и по Новгородской , Новгород обеспечивает свободу своей религии и Церкви. Предоставлялось королю право держать наместника на Городище, но с тем, чтоб наместник был веры греческой; при нем мог быть тиун и дворецкий, и дружина, — в этой дружине не должно быть более пятидесяти человек. Королю не дозволялось строить костелов в Новгородской Земле. Ничего не говорится об отношениях владыки к литовскому митрополиту; напротив, сделан оговор: "а где будет нам Великому Новгороду любо в своем православном христианстве, ту мы владыку поставим по своей воле". Таким образом, оставлялась возможность ставить владыку и у московского митрополита, и у восточных патриархов Церковь новгородская приобретала ту независимость, какой домогалась давно, стараясь отложиться от зависимости московскому митрополиту. Предмет, которым подробно занимается грамота, —- судное дело и доходы, предоставляемые новому господину. Суд остается на прежних основаниях: наместинику Казимира предоставлялся суд с посадником на владычнем дворе, не вступаясь в суды тысячского и владыки в монастырские суды. Доход в волостях составляли: за проезжий суд пошлины, собираемые по разным пригородам известной суммой, разной в различных пригородах. Новгород предоставлял Казимиру часть Волоцкой и Новоторжской полостей, где исстари князья держали своих тиунов, и, сверх того, также особый побор под именем черной куны в волостях порубежных Литве: Ржеве, Великих Луках, Холмовском погосте и также в некоторых местах (Молвотицах, Жабне, Мореве, Лопатицах, Буицах) определенное число куницами, белками и рублями. Вообще из этого договора видно, как мало развивались в Новгороде политичесвкие понятия, когда, вступая в новую сферу политического существования, он не мог ничем более обеспечить свою самостоятельность как только прежними условиями. Казимир обязывался помогать Новгороду против московского князя, а Новгород обещал однажды собрать черный бор со всей Новгородской волости в благодарность.

С этим договором поехали к Казимиру: сын Марфы, Димитрий, Афанасий Астафьевич, бывший посадник, и от всех пяти концов по одному житому человеку[33]

Дошло известие о таком повороте дела до Ивана Васильевича, Он не изменил своему хладнокровному спокойствию и наружной кротости, не пришел в ярость, но отправил в Новгород послов с ласковыми убеждениями; он не грозил даже войной. Он напоминал Новгороду, что от дедов и прадедов, от Рюрика до сего дня, Новгород знал один княжеский род. "Вы не были ни за каким королем, — говорил посол от имени великого князя, — и за великим князем литовским вы не были, как и Земля ваша стала; а ныне от христианства отступаете к латинству, через крестное целование; а я, князь великий, не чиню над вами никакого насилия, не налагаю на вас никаких тягостей выше того, что было при отце моем, великом князе Василии Васильевиче, при деде же и при прадеде, и при всех великих князьях рода нашего; но еще хочу жаловать вас, свою отчину". Вместе с ласковым и кротким словом великого князя прочитана была на вече увещательная грамота Филиппа. В ней излагалось все последнее дело Новгорода с великим князем, вспоминались два посольства новгородские, восхвалялись справедливость и милосердие великого князя, потом говорилось: "Ныне, сыны мои, дошло до моего слуха, и очень удивляюсь я тому, что в ваши сердца входят неподобныя мысли; вы оставляете жалованье великаго князя, господина и сына моего; отступаете от своего господина, отчича и дедича, от христианскаго господаря русскаго; забываете свою старину и обычаи, и приступаете к чужому латинскому государю-королю; — недобрые люди возмущают вас, говорят: великий князь поднимает на вас Псков и хочет на вас войной идти. Это, дети, враг-диавол вкладывает неподобное в сердца человека, не хотя роду человеческому добра, а желая ему погибели. Господин мой и сын, князь великий, посылал своего посла во Псков, не чая вашего челобитья, а как вы послали с челобитьем, так с того часу и жалованье господина великаго князя пошло, и вперед по вашему челобитью и исправлению жалованье вам будет. Не соблазняйтесь же, дети; помните, дети, апостольское слово: братие, бога бойтеся, а князя чтите, — Божий бо слуга есть. Разумейте, дети: царствующий град Константинополь и церкви Божий непоколебимо стояли, пока благочестие в нем сияло как солнце. А как оставил истину, да соединился царь и патриарх Иосиф с латиною, да подписался папе золота ради, так и скончал безгодпо свой живот патриарх, и Царьград впал в руги поганых турок. А вы разве не чаете Божия гнева? Сколько лет ваши пращуры и прапращуры, и прадеды, и деды, и отцы старины держались и неотступно великих русских государей; а вы на конце последняго времени, когда бы надобно душу спасать в православии, все оставя, да за латинскаго государя закладываетесь. Разве не знаете бо-жественнаго писания, как святыми отцами заповедано, чтоб с латниой не иметь общения? Я знаю, что вы горазды сами божественное писание разуметь, а так делаете!"

Люди степенные, богатые, бояре, расчувствовались от этих увещаний. Не надобно преступать крестнаго целования — стали говорить они. Но Марфа Борецкая и ее дети и приверженцы, — говорит московский летописец, —- не хотели слышать этих речей: они уже подготовили партию черного народа. Словно скоты, — говорит тот же враждебный летописец, — смерды, убийцы, шильники, мужики без-именитые, разума не имеющие, умеющие только кричать да рычать, как бессловесные животные, пересилили их. Звонили в колокола, кричали, вопили: "Мы не отчина московскаго князя! Великий Новгород — вольная от века Земля! Великий Новгород сам себе государь! Хотим за короля Казимира!"

И послы великокняжеские возвратились со срамом.

Уже тогда Новгород так далеко зашел, что ворочаться было невозможно; послы уже отправились к Казимиру, а, может быть, в то время и воротились назад с успешным окончанием дела; примириться с великим князем значило навести на себя гнев и войну от Казимира; а между тем, не было покойного ручательства, чтоб московский государь не продолжал дела своих отцов и не уничтожил окончательно новгородскую свободу.

Прежнее терпение и спокойствие Ивана Васильевича не изменилось и при новых неприятных вестях. Он с видимым соболезнованием пригласил мать свою, митрополита Филиппа и бояр, и говорил, что против его воли вынужден исполнить мысль свою над новгородцами. Чтоб придать еще более вида своей справедливости, великий князь разослал звать свою братию, всех епископов и бояр на совет. Он не спешил войной, показывал вид, что желает, чтоб дело обошлось без войны, — чтоб новгородцы одумались; что он ничего от них не требует, кроме старины, и послал еще в конце марта посла — Ивана Федоровича Товаркова, с такими же, как и прежде, кроткими увещаниями. "Не отступай, моя отчина, от православия", — говорил от имени великого князя Товарков, — изгоните из сердца своего лихую мысль; не приставайте к латинству; исправьтесь и бейте мне челом, а я буду вас жаловать и в старине держать". Со своей стороны, и митрополит послал еще одно увещание, в духе прежнего. В нем, между прочим, было сказано:

"Многое лютое и неутолимое предстоит в таком начинании, чтоб, оставивши новый закон благочестия и спасенной заповеди жнваго Бога, приступить к латинству; все прельщенныя души взыщутся от руки Господа Вседержителя на тех богоотступниках, начинающих вводить богоотметную ересь древних еретиков каруловых в великое благочестие ваших земель даже до онаго Формоаса , последовавшаго им, папы римскаго, ереси, в которой до сих пор пребывает латинь и все их папы римские четверовластно держа святую Троицу, глаголюще не токмо от отца Дух святый исходят, но и от Сына, Духа, яко раболепна Духа Святаго глаголют и опресночная служат, и субботу хранят, и постятся в ню, яко жидови, и водою кропятся по вся дни, тем же обычаем жидовским". Обращаясь к духовенству новгородскому, митрополит говорил: А ты, сыну Феофиле, нареченный во владычество, и вы, архимандриты и честнейшие игумены, и всех семи соборов священники! Накажите своих детей духовных от велика до мала, укрепляйте их в вере православия, берегучи единородных и безсмертпых их душ от сетей ловца, многословнаго змия диавола, яко да не ввалят в стромины покровенных оных глубоких ям бесовских, ни увязнут в сетях лукаваго прельщением латинских ересей... А вы, старые посадники новгородские и тысячские, и бояре, и купцы, старшие младых понакажите, и вщипите лихих от злаго начинания, чтоб не было латинам похвалы на веру православных людей". Эти увещания, казалось, пришли кстати. Призванный из Литвы князь Михайло Олель-ковнч уехал из Новгорода 15-го марта. Перед тем умер брат его. князь киевский Симеон, и Казимир посягал уничтожить киевское княжение и поставить в Киеве воеводу. Князь Михаил поспешил в Киев — удерживать свое наследие, и надеялся заступить место брата. В свое четырехмесячное пребывание он вовсе не расположил к себе новгородцев; много было от его дружины неприятностей; дорого стоило Новгороду содержание таких гостей: надобно было всем доставлять корм и давать подарки; и всем они были недовольны; наконец, уходя из Новгорода, они шли по новгородской волости как неприятели; в Русе силой брали оброки, грабили и делали насилия по новгородским селам вплоть до самого рубежа. Таким образом, помощь, ожидаемая от короля, едва ли в то время могла представляться новгородцам в привлекательном виде. Однако, партия Борецких успела eine раз пересилить противную. Вероятно, король, отправляя послов назад, надавал им много лестных обещаний.

[32] А ряду в Новгородской волости тобе, княне, и твоим судьям не посужати, ни самосудов замышляти.

[33] Памфил Селифонгович, Кирило Иванович, Яким Яковлевич, Яков Зиновьевич, Степан Григорьевич (Акт. Геогр. Арх. Эксп . I, 62).