Внешняя политика России эпохи Петра I: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

На протяжении 1700–1710 гг. русская внешнеполитическая стратегия была направлена на достижение положения, исключавшего войну на два фронта. Петр понимал, что успех в Северной войне возможен лишь при условии сохранения мирных отношений с Турцией. Вот почему он не жалел ни материальных, ни дипломатических средств для умиротворения южного соседа, постоянно добиваясь от султана конфирмации Константинопольского договора от 1700 г.

Однако после освобождения от шведов Восточной Прибалтики, откуда они могли реально угрожать вторжением в центральные районы России, Петр мог вздохнуть с облегчением, ибо с этого момента война на два фронта становилась в большей степени понятием политическим, чем военным. Опасность выступления корпуса Крассау хотя и не отрицалась в Петербурге, но считалась минимальной, поскольку по численности он уступал даже объединенным силам датско-саксонской армии в полтора раза. Поэтому объявление Турцией войны было встречено в политических кругах России довольно спокойно, как нечто давно ожидаемое. Предвидя возможность разрыва Турции с Россией, а может быть даже и его неизбежность, Петр сразу же после Полтавы предпринял определенные дипломатические шаги. Так, в конце 1709 г. им был заключен секретный оборонительный союз с валашским господарем К. Бранкованом, который обязался предоставить России в ее борьбе против Турции 30-тысячный вспомогательный корпус и снабжать русскую армию продовольствием и фуражом. Со своей стороны царь согласился признать независимость Валахии на правах ассоциированного с Россией государства. Предложения о — восстановлении антитурецкой коалиции делались и австрийскому послу генералу Велчку, но они не получили, однако, позитивного отклика со стороны Вены. А в середине апреля 1711 г. Петр заключил договор и с молдавским господарем Д. Кантемиром о принятии его княжества в российское подданство. Летом 1710 г. в Польшу была дополнительно переброшена часть сил из-под Риги и Эльбинга, а войска, стоявшие на границе с Молдавией, были приведены в боевую готовность «против турского нападения».

Одновременно русская дипломатия активно действовала и в вопросе отмены «Акта о северном нейтралитете». В связи с официальным заявлением Карла XII от 30 ноября 1710 г. о его отказе присоединиться к данному соглашению и нежеланием морских держав силой оружия покарать нарушителя «покоя в Империи» дальнейшее соблюдение Россией конвенции о нейтралитете теряло всякий смысл. В условиях войны с Турцией, отвлекавшей на южное направление значительные силы, и возможностью вторжения корпуса Крассау в Польшу правительство Петра было крайне заинтересовано в том, чтобы вступлением датских и саксонских войск в Померанию блокировать находящуюся там шведскую группировку и обеспечить тем самым правый фланг и тылы русской армии.

Декларацией от 29 апреля 1711 г. Петр поставил в известность правительства морских держав и Австрию, что с этого момента северные союзники будут вынуждены принимать меры, которые сочтут необходимыми, не считаясь более ни с чьими интересами.

Принимая решение о денонсации «Акта о северном нейтралитете», Петр учитывал и международную обстановку в Западной Европе, где возникли новые тенденции в связи со смертью в апреле 1711 г. австрийского императора Иосифа I. Ближайшим претендентом на императорский трон становился брат покойного — эрцгерцог Карл, который, как известно, был официально признан морскими державами испанским королем. Разумеется, морские державы, решительно выступавшие против создания единого франко-испанского государства, были совершенно не расположены содействовать соединению испанской и австрийской короны. Призрак реанимации чудовищной Империи Карла V, похороненной Вестфальским миром, с неизбежностью должен был привести к пересмотру ранее заключенных соглашений между участниками Великого союза, что ставило под вопрос его дальнейшее существование, как и продолжение войны с Францией.

Для интересов Северного союза эти события имели ту позитивную значимость, что они существенно отвлекли внимание морских держав от северных дел, предоставив тем самым участникам антишведской коалиции определенную свободу действий. Кроме того, на время подготовки выборов нового императора блюстителем императорского трона был назначен Август II, в распоряжении которого временно оказались военные силы Империи, сражавшиеся на фронтах войны за Испанское наследство. Петр немедленно воспользовался данным обстоятельством, заключив 30 мая 1711 г. в Ярославе соглашение с Августом II о совместных действиях в Померании. Морским державам ничего не оставалось, как согласиться с решением северных союзников, которое вскоре было закреплено в международно-правовом отношении Гаагской конвенцией от 3 августа 1711 г. Англия и Голландия пошли на отмену «Акта о северном нейтралитете» крайне неохотно, обвиняя во всем Карла XII. Вместе с тем, ставя свои подписи под этим соглашением, правительства морских держав считали, что длительная война с Турцией станет серьезной преградой на пути активной политики России в Южной Прибалтике.

Набегом крымской конницы в начале января 1711 г. под Харьков Турция открыла военные действия против России. Но, потерпев несколько неудач в стычках с русской кавалерией, Девлет-Гирей II поспешно отошел в Крым. Провалом закончился и рейд на Правобережную Украину крымского царевича, в 30-тысячную армию которого входили отряды Лещинского и запорожские казаки под начальством Ф. Орлика. Потеряв в сражениях за Белую Церковь около 2 тысяч убитыми и ранеными, крымцы покинули пределы Польши.

Поражение татар в пограничных боях зимой 1711 г. было обусловлено тем, что русское командование было заблаговременно информировано о планах противника и приняло соответствующие меры для укрепления южных рубежей страны. В конце 1710 г. к границам Турции и Крымского ханства были переброшены войска под командованием М. М. Голицына, И. И. Бутурлина, И. И. Скоропадского и Д. М. Голицына, а 23 декабря царь приказал основным силам русской армии, дислоцированным в Прибалтике, выступить на юг.

Петр писал датскому королю, что он лично возглавит армию на турецкой границе и поведет ее на Балканы. Все это говорит о том, что Петр с самого начала войны не надеялся на возможность урегулировать русско-турецкий конфликт мирными средствами, да, по-видимому, и не очень-то стремился к этому, судя по жесткому тону его грамот, направленных султану. Триумф русского оружия на фронтах Северной войны царь решил подкрепить грандиозной победой над Османской империей, которая обеспечила бы утверждение России в Причерноморье и привела бы к радикальному изменению всей политической карты Юго-Восточной Европы.

Петр обещал Кантемиру «оружием нашим христианским и оные многие, под игом его варварским стенящие, христианские народы освободить». Кроме того, успех на Дунае, по мнению Петра, несомненно ускорил бы и окончание Северной войны. Он считал, что разгром и капитуляция Турции не только лишат Швецию последнего союзника и, тем самым подорвут ее волю к дальнейшему сопротивлению, но и, вполне возможно, принесут царю и личную капитуляцию «его брата» Карла XII со всеми вытекающими отсюда последствиями. Петр приказал М. М Голицыну следить за каждым шагом шведского короля и его свиты, а для этого рекомендовал создать специальные отряды с целью «учиниь над ними поиск и их разбить». 22 февраля 1711 г. в Москве был обнародован царский манифест о вступлении России в войну с Турцией.

На военном совете в Слуцке в апреле 1711 г. был окончательно принят стратегический план ведения войны с Турцией. Его основная идея заключалась в том, чтобы стремительным броском выйти к Дунаю и не допустить вторжения турецких войск в Молдавию и Польшу. В дальнейшем, опираясь на всеобщее восстание болгар, греков, валахов и молдаван, намечалось развернуть наступление на константинопольском направлении. Петр писал Б. П. Шереметеву, что как только русские войска вступят в пределы Турции, балканские народы «встанут против турка и одни присоединятся к нашим войскам, другие поднимут восстание внутри турецких областей; в таких обстоятельствах везир не посмеет перейти за Дунай, и большая часть войска его разбежится, а может быть, и бунт поднимут». Учитывая, к тому же, превосходные боевые качества русской армии и, в первую очередь, ее огневую мощь, Петр не сомневался в победе.

Оптимизм царя разделялся и его ближайшим окружением. Так, канцлер Г. И. Головкин в своих инструкциях русским послам весной 1711 г. писал о планируемой победе над Турцией чуть ли не в прошедшем времени, настоятельно рекомендуя им объявить при европейских дворах, что «мы уповаем делам нашим в турской войне доброго сукцесу (успеха. — В. Б.)». Ему вторил и гвардии полковник В. В. Долгоруков, доносивший в ставку, что «турки от войска царского величества в страхе».

Подобные настроения возникли в Петербурге не только под влиянием страстной агитации посланцев балканских народов и заверений господарей Молдавии и Валахии о том, что война с Турцией станет для русской армии легкой прогулкой по Балканам, путь которой будет устлан цветами. Благоприятной основой для их утверждения явилась всеобщая эйфория, охватившая правящие круги России в послеполтавское время. Предполагаемая борьба с Портой рисовалась ими на фоне грандиозных побед, одержанных над самой передовой в военном отношении европейской державой, и виделась не иначе, как в облике картины, изображавшей полный разгром героями Лесной, Полтавы и Риги плохо вооруженных и неорганизованных толп янычар. Правда, не все из «птенцов гнезда Петрова» оказались в плену триумфальных настроений. Опытный и осторожный фельдмаршал Б. П. Шереметев довольно критически относился к идее молниеносного броска налегке к Дунайскому рубежу. В этом случае армия должна будет отказаться от автономного снабжения продовольствием и фуражом и находить все необходимое в местах ее продвижения, что вызвало у Бориса Петровича мрачные думы. Ему было известно из сообщений киевского губернатора Д. М. Голицына, что на Украине и в Молдавии из-за недорода и падежа скота «у крестьян ни хлеба, ни скота не обретается». Но, даже зная об этом, Петр был непреклонен, требуя от фельдмаршала «итить со всяким поспешением, ибо и ныне от всех христиан таки письма получили, которые самим богом просят, дабы поспешить прежде турок, в чем превеликую пользу являют».

Однако несмотря на приказы царя, переброска армии из Прибалтики на Украину совершалась крайне медленно. Как и предвидел Шереметев, длительная распутица и нехватка продовольствия и фуража существенным образом сказались на темпах ее движения Положение резко ухудшилось в июне, когда армия вступила в Молдавию. «Оскудения ради хлеба начали есть мясо, ибо здешний край конечно разорен, что хлеба взять весьма невозможно», — доносил фельдмаршал. Войска же генерала Л. Н. Аларта вообще голодали, так как у них, по словам царя, не было «уже пять дней ни хлеба, ни мяса». Продовольственная и военная помощь молдавского и валашского господарей, на основе которой и строился весь план молниеносной войны с Турцией, оказалась в значительной мере эфемерной. Шереметев доносил, что провианта в Молдавии «готового нет и вскоре взять негде». Численность войск Кантемира, присоединившихся к нему в Яссах, составляла не более 5 тысяч всадников. Что касается Бранкована, то он предпочел отказаться от выполнения взятых на себя ранее обязательств, поскольку в конце мая 60-тысячная турецкая армия вышла к Дунаю, закрыв тем самым путь русским войскам в Валахию.

Таким образом, стратегический план русского командования рухнул еще в конце мая, когда части Б. П. Шереметева еще только подходили к Днестру. И все же Петр считал, что положение можно выправить. На военном совете 28 июня было решено направить в район Браилова конный корпус генерала К. Ренне, а главным силам идти вдоль Прута к Дунаю на Галац. О целях удара на Браилов царь писал, что «сей марш зело отчаянно учинен для обнадеживания господаря мултянского». Своими активными действиями корпус Ренне и войска Бранкована должны были оттянуть силы турок на запад и не допустить их вторжения в Молдавию. Тем временем русские войска стремительным броском на юг достигнут Дуная и, переправившись на правый берег реки, нанесут туркам сокрушительный удар с тыла. Но и этот план начал выполняться с запозданием, так как турецкая армия еще 18 июня форсировала Дунай и, соединившись с 70-тысячной конницей крымского хана, двинулась на север к Яссам.

Измученные голодом и жаждой русские войска медленно продвигались на юг по испепеленной солнцем безводной степи. Датский посол Ю. Юль писал, что впоследствии «царь передавал мне, что сам видел, как у солдат от действия жажды из носу, из глаз и ушей шла кровь, как многие, добравшись до воды опивались ею и умирали, как иные, томясь жаждою и голодом, лишали себя жизни». К тому же русское командование не располагало точными данными о численности и месторасположении турецкой армии. Считалось, как это видно из письма Г. И. Головкина Ф. М. Апраксину, что количество османов не превышает 50 тысяч человек. Утром 7 июля авангард генерала Я. Эберштедта неожиданно столкнулся с главными силами турок, численность которых составляла более 130 тысяч человек. В связи с этим Петр приказал отойти несколько на север, соединиться с дивизией А. И. Репнина и «в удобном месте дать баталию».

Вечером 9 июля 38-тысячная русская армия под командованием Петра была окружена близ урочища Новые Станилешти превосходящими ее примерно в четыре раза силами Турции и Крымского ханства. Не дожидаясь следующего дня, передовой 20-тысячный корпус янычар устремился на штурм русского лагеря. Однако плотный артиллерийский и залповый огонь пехоты отбросил их на исходные позиции. Потеряв около 9 тысяч убитыми, турки прекратили атаки. В момент их отступления адъютант великого везира заявил наблюдавшему за боем С. Понятовскому: «Мой друг, мы рискуем быть разбитыми, и это неизбежно случится». Об этом писал и Саттон, указывая, что если бы русские знали о том ужасе и оцепенении, которое охватило турок, и смогли бы воспользоваться своим преимуществом, продолжая артиллерийский обстрел и сделав вылазку, турки, конечно, были бы разбиты. Однако Петр отказался от контратаки, поскольку «сие не могли учинить для того, что обоза окопать не было временя, а ежели б не окопав итить на них, то б конница их ворватца могла, и все б могли потерять пропитание, которого и так мала было».

Если в русском лагере, несмотря на усталость и нехватку продовольствия и воды, наблюдался эмоциональный подъем и даже ставился вопрос о вылазке, то в турецких войсках господствовали совсем иные настроения. Деморализованные понесенными потерями, янычары утром 10 июля категорически отказались вновь идти на штурм русских позиций и стали требовать от везира, чтобы тот вступил в мирные переговоры с царем. Но Мехмет-паша не спешил. Всю первую половину дня турки вели методический обстрел русского лагеря и подходов к реке, не давая наладить снабжение питьевой водой. Петр начал догадываться, что противник решил взять русскую армию измором, а так как боеприпасы, провиант и вода были на исходе, то положение становилось критическим. Поэтому на военном совете было принято решение предложить везиру перемирие, а в случае отказа прорываться вдоль Прута на север к Яссам. Вначале турки не реагировали на русские предложения, но вскоре вдруг прекратили огонь и сообщили, что они «мир приемлют, и для того учинить унятие оружия, и чтоб прислали, с кем об оном мире трактовать». Тотчас в ставку везира направился подканцлер П. П. Шафиров, получивший от Петра полномочия идти на максимальные уступки, кроме капитуляции. В этой довольно нервной обстановке русский дипломат, проявив незаурядную выдержку и профессиональное мастерство, заставил турецкую сторону первой выложить на стол переговоров ее требование. И каково же было удивление Шафирова, когда он услышал, что Порта согласна на мир при условии возвращения Азова, разорения Таганрога, Каменного Затона, Самары, выдачи Д. Кантемира и сербского патриота С. Рагузинского и сдачи тяжелого вооружения. Учитывая положение русской армии и реальную возможность надеть через несколько дней на ее умирающих от голода и жажды солдат кандалы, эти требования казались более чем умеренными. Поразила подканцлера и та учтивость, с какой его принял великий везир, что было оценено Шафировым как серьезное стремление турецкой стороны к достижению мира.

Что же заставило Мехмет-пашу так поспешно согласиться на переговоры? Согласно румынским хроникам, причиной этого явилось взятие 7 июля корпусом Ренне Браилова, о чем стало известно турецкому командованию во второй половине дня 10 июля из перехваченной депеши генерала царю. Этого документа нет в нашем распоряжении, а поэтому мы можем лишь догадываться о том, что же в нем было, помимо информации о взятии Браилова. Но, судя по реакции великого везира, генерал Ренне, скорее всего, предложил Петру повернуть его корпус на соединение с основными силами русской армии. Мехмет-паша не был до конца уверен в том, что царю не известно о результатах рейда русской конницы к Браилову. Ведь могло быть и несколько гонцов. К тому же предложение царя о мире, синхронно совпавшее с сообщением о крупном успехе русских на Дунае, наводило везира на мысль, что, по-видимому, он все же установил связь с генералом Ренне и решил ждать подхода его частей, а переговоры использовать, дабы выиграть время. Перспектива подвергнуться двойному удару русских с юга и севера в условиях психологической подавленности и неустойчивости янычарских частей вызывала у везира острое беспокойство. Поэтому, чтобы не искушать судьбу, он предложил царю заключить мир на условиях восстановления границ 1695 г., хотя и не был до конца уверен, что Петр примет эти требования.

Однако в русском лагере не было известно об успешных действиях корпуса генерала Ренне. Петр узнал о взятии Браилова только после подписания мирного договора. В связи с этим в русском лагере совершенно иначе смотрели на сложившуюся ситуацию, чем в ставке везира. Петр писал, что «никогда как и почал служить, в такой дисперации (безнадежном положении. — В. Б.) не были понеже не имели конницы и провианту». Естественно, что в обстановке, которая ухудшалась с каждым часом, царь воспринял условия мира, предложенные турками, как божий дар, и безоговорочно их принял, ибо иного выхода из окружения, кроме гибели или плена, он не видел.

Весь следующий день Шафиров вел интенсивные переговоры, в ходе которых ему удалось значительно смягчить первоначальные требования турецкого командования. 12 июля 1711 г. подканцлер и великий везир поставили свои подписи под мирным договором. Согласно его условиям, Россия возвращала Турции Азов, разоряла Таганрог и другие южные крепости; обязывалась не вмешиваться в польские дела и признала покровительство султана над запорожцами. Особой статьей оговаривалось о свободном пропуске Карла XII в Швецию.

Таким образом, война с Турцией, которую в Петербурге планировали закончить в 1711 г. триумфальным вступлением русской армии в Константинополь, обернулась если не военным, то тяжелым внешнеполитическим поражением России. Прутский договор, перечеркнувший результаты Азовских походов, значительно ухудшил ее позиции в Северном Причерноморье, на Правобережной Украине и в Польше.

Говоря о причинах неудачи турецкой кампании 1711 г., необходимо, прежде всего, отметить, что план броска к Дунаю строился в надежде на благоприятное внешнеполитическое развитие ситуации в регионе, которая в значительной степени оказалась иллюзорной. Но решающую роль в трагических событиях на Пруте сыграл тот фактор, что царь ничего не предпринял для нейтрализации сил Крымского ханства. Предположения русского командования, что Девлет-Гирей II будет действовать летом 1711 г. на азовском или киевском направлениях, были ошибочными. Соединение 70-тысячной крымской конницы с 60-тысячной турецкой армией создало четырехкратное их превосходство над русскими войсками, последствия которого нам хорошо известны. Крайне плохо действовала и русская разведка, не сумевшая точно установить силы противника и их местонахождение.

Вместе с тем Прутский поход еще раз показал высокое мужество, стойкость и боевую выучку русских солдат и офицеров, особенно ярко продемонстрированных ими в экстремальных условиях турецкого окружения. Нельзя не сказать и о высоком военно-тактическом искусстве Петра, проявившемся в разработке и проведении браиловской операции, которая в сущности и спасла русскую армию от полного уничтожения. Правильно было выбрано и стратегическое направление русского наступления. Овладение придунайским плацдармом станет основополагающей концепцией русской военной доктрины XVIII — начала XIX в. В то же время практика Прутского похода показала всю несостоятельность идеи молниеносной войны. Способность Турции выставить огромные силы, а также климатические и природные особенности театра военных действий и его географическая обширность, с учетом военно-технического и материального обеспечения войск того времени, детерминировали длительный и поэтапный характер борьбы России против Османской империи за утверждение в Северном Причерноморье и на Дунае.

Подписание мирного договора с Россией, вернувшего Турции Азов, было с нескрываемым ликованием встречено в ее армейских и политических кругах. Шафиров доносил Петру, что «зело турки с нами ласково обходятся, и, знатно, сей мир им угоден». Но сей мир, разумеется, не мог быть угоден Карлу XII, поскольку требования Швеции, оговоренные ранее в турецком ультиматуме России, в нем даже и не упоминались. Взбешенный этим, король за 17 часов покрыл путь от Бендер до Прута и, явившись в ставку везира, потребовал от него разорвать договор и дать ему войска для разгрома русских. На что везир, намекая на Полтаву, ответил: «Ты де их уже отведал, а и мы их видели; и буде хочешь, то атакуй их своими людьми, а миру, с ними поставленного, не нарушим». В неописуемом гневе Карл XII грозил Мехмет-паше смертной карой за то, что он не вырвал у царя обязательство вернуть Швеции все ее владения, которые она потеряла в ходе Северной воины. Но в ответ король услышал, что везиру «до него дела нет и мирился он от своего государя». В полемическом задоре глава турецкого правительства и не заметил, как невольно раскрыл тайну своей истинной политики: война с Россией была начата и велась Портой ради собственных интересов Настоятельные призывы к реваншу со стороны Карла XII и французской дипломатии лишь совпадали с аналогичными планами османского правительства, что создавало обманчивую видимость их подчиненности давлению извне. Ратификацией в конце июля Прутского договора Ахмет III положил начало постепенному развалу шведско-турецкого союза.

Поражение России тяжело переживалось Петром, который всю вину за неудачу Прутского похода возложил на себя, говоря, что «должен был получить сто палочных ударов, а получил только пятьдесят». Это был эзоповский намек на потерю Азова, оцененного царем в половину того, что он мог потерять на берегах Прута. И дело заключалось не столько в его печали, что Россия лишилась «тех мест, где столько труда и убытков положено», а в стратегическом значении Азова как форпоста борьбы на суше и на море против Крыма и Турции. Вместе с тем Петр считал, что «сим лишением другой стороне великое укрепление, которая несравнительно прибылью нам есть». Под «другой стороной» царь подразумевал войну со Швецией, которую теперь можно было довести до победного конца, не опасаясь за свои южные рубежи. Как он и предполагал, Азов стал достойной платой туркам за их «спокойствие», которое в целом сохранялось в отношениях между двумя странами на протяжении четверти века.

События четырехдневной русско-турецкой войны и заключение Прутского договора вызвали неоднозначную реакцию в европейских столицах. Если сообщение о мире стало своеобразным сигналом для наступления саксонских и датских войск в Померании, то в Лондоне и Париже это известие восприняли как свою дипломатическую неудачу. В середине августа Витворт доносил британскому правительству, что окончание войны между Россией и Турцией «представляет для нас неутешительное зрелище и требует полной нашей осторожности и предусмотрительности». Надежды английской дипломатии на турецкий ятаган, с помощью которого она рассчитывала добиться радикального ослабления России для восстановления утраченного равновесия на севере, не оправдались. Витворт писал, что теперь «мы очень скоро увидим царя в Германии». Соглашаясь с этим, Сен-Джон указывал, что в настоящее время морские державы не в состоянии помешать северным союзникам добивать Швецию, и только выход из войны за Испанское наследство даст возможность «предписать им свою волю и придать своим требованиям прежний вес». И события удивительным образом развивались именно так, как этого хотелось английскому статс-секретарю. Подписанием в октябре 1711 г. предварительного соглашения об условиях будущего мира завершились франко-английские переговоры, которые протекали в условиях строгой секретности. Таким образом, одной из причин, побудивших Англию искать пути к миру с Францией, явилось стремление ее правящих кругов обеспечить себе свободу рук для решительного вмешательства в северные дела в целях восстановления равновесия сил в регионе.

В ноябре А. А. Матвеев спешил сообщить Петру, что по окончании войны в Западной Европе можно ожидать прямого выступления морских держав против северных союзников на стороне Швеции. Но опасность подобного развития европейской политики хорошо осознавалась царем и без этой информации. «Сохрани боже, — писал он Ф. М. Апраксину, — ежели-б в обеих войнах пребывая дождались французской мир, то-б везде потеряли. Правда, зело скорбно (потеря Азова. — В. Б.), но лучше из двух зол легчайшее выбрать».

После достижения мира на юге Петр стремился как можно быстрее добиться мира и на севере. А путь к этому был один — изгнать шведов из Южной Прибалтики и, если понадобится, осуществить вторжение в Сконе.

Однако кампания 1712 г., на которую русское командование возлагало большие надежды, не только не принесла союзникам ощутимых результатов, но и заставила их пережить горечь поражения под Гадебушем, где в декабре 1712 г. шведский генерал М. Стенбок разбил датско-саксонские войска. Правда, через месяц Петр восстановил положение, одержав победу при Фридрихштадте. И тем не менее кампания, по его словам, «пропала даром» Фактическое бездействие союзников и их нежелание содействовать успехам русской армии заставили Петра пересмотреть планы 1713 г. Было решено одновременно с борьбой в Померании предпринять самостоятельное наступление в Финляндии, занятие которой поставит под непосредственную угрозу русского вторжения восточное побережье Швеции. «Ежели бог допустит летом до Абова, — писал Петр, — то шведская шея мягче гнуца станет».