Волчий пасынок: путь к сухому морю: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Стремясь выиграть время, нужное для обдумывания ответа, Волчий Пасынок поднял свою пиалу и поднес тонкий фарфоровый ободок к губам, держа его так, чтобы в любую секунду небольшую чашечку можно было метнуть и выбить глаз собеседника. Вино было сладким и одновременно сильно отдавало южными пряностями. Гай не достаточно хорошо разбирался в горячащих кровь напитках, щедро подаренных смертным великим божеством Бухом Ячменные Зерна, чтобы вынести ему приговор хорошее или плохое. На его непритязательный вкус вино было слишком сладким.

— Я больше не член клана. — наконец сказал он. — Более того, любой, кто принесет Кровавому Сугану мою голову, желательно с не запекшейся еще кровью, будет вправе занять не только мое место в клане, но и получить право присутствовать на совете военных вождей, как равный. Это тоже очень много. Может быть, ты желаешь и эту награду, караванщик?

Губы Гая медленно растянулись в кривой неровной улыбке.

Канна еще не очень хорошо умел улыбаться. Он вообще еще не умел очень многое — простое и незначительное для всех остальных людей: не умел смеяться, плакать, лгать, осуждать, завидовать, жалеть… Для него, выращенного в искусственной среде с одним единственным предназначением в жизни — быть верным и смертоносным, все это, включая странную механику причудливого складывания губ, было таким сложным и непонятным.

— Впрочем, сейчас уже вряд ли. В клане все должны думать, что я мертв. И так оно, наверное, к лучшему. Для того, чтобы стать одним из них мне потребовалось несколько месяцев — несколько кровавых месяцев, наполненных сражениями и смертями. Врагом же племени я стал за какую-то долю мгновения.

— Надо полагать, в ту долю мгновения твой меч выскочил из ножен. — миндалевидные глаза шарумца сузились, превратившись в тонике щелочки.

Гай с трудом удержался от того, чтобы не сгримасничать. шарумец определенно говорил о «молнийном мече Кресса» — знаменитом ударе-выхвате Волчьей Гвардии, поражающем противника насмерть еще до начала схватки. В течении двух лет лучшие мастера клинка, собранные в засекреченных казармах-лабараториях Гвардии со всех концов Таннаса обучали юных гвардейцев-оборотней только одному — умению молниеносно выхватывать из ножен меч. Surs dat Cresse ayan! Всего одно движение, слитное и быстрое, как мысль. Движение обгоняющее смерть.

Табиб Осане был более, чем прав, когда сказал, будто меч Гая был способен нанести удар прежде того, как его противник успеет понять, что клинок уже покинул ножны.

— Пожалуй тебе можно верить, тур-атта. — так и не дождавшись ответа медленно проговорил начальник караванной стражи, голосом придавая вес каждому своему слову. — Ты не лжешь. Не умеешь…Я это заметил. Если ты не знаешь, что сказать — просто молчишь, и лицо твое каменеет, превращаясь в маску предвестника смерти. Ты опасный человек, Гай Канна. Очень опасный. Тебе даровано искусство убивать, и ты готов пользоваться им в любой момент, когда только посчитаешь нужным. И ты зависим от этого искусства. Целиком и полностью. Именно поэтому ты пришел к кагасам. Вовсе не из-за добычи, нет.

В памяти Гая возник образ могучего Хагена по прозвищу Бурелом воина из борийского народа, первого и, наверное, единственного настоящего друга оборотня-меченосца во всем этом мире. Когда-то богатырь-бориец чуть не слово в слово произнес то же самое, что только что сказал дородный шарумский караванщик. В груди Волчьего Пасынка закипел жаркий, неуправляемый гнев. Сколько раз его уже обвиняли в жестокости, в бесчеловечности, в бездушии, в то время, как он пытается всего лишь жить! жить! подстроившись под правила и реалии этого непонятного, чуждого, изменчивого мира, столь разительно непохожего на аккуратные, точные, Казармы Гвардии с их четко разграниченными нормами, правилами и порядками жизни.

— Я не бесчувственный зверь! — тихо, задыхаясь от едва сдерживаемой ярости — страшной ярости волка, которая знает только один выход — кровавый оскал и смыкающиеся на горле челюсти! — Не машина для убийства! Не волк-оборотень! Я человек и воин! То, что я живу мечом еще не значит, что я живу для меча! Я не убиваю из прихоти, как… как вы! Да как вы! Нормальные люди! Не Пасынки Крылатого Волка, воспитанные только для одного сражаться и умирать. Вы — со своими принципами, амбициями, тщеславием и честолюбием, всем тем, что я никогда не понимал и никогда не пойму! С вашими фальшивыми идеалами, интригами, борьбой за власть, из-за которой и создали таких как я, меня самого! Во имя этих ваших штук ежедневно на Таннасе погибает больше людей, чем когда-либо сразил и сразит еще мой меч.

Весь дрожа от переполнявших его неподконтрольных, мятущихся чувств, Гай вскочил на ноги, отшвырнув пиалу, в разные стороны разметав цветные подушки. Его тонкие мускулистые руки с судорожно напряженными скрюченными пальцами метались перед лицом шарумского караванщика, словно когти хищной птицы.

— Пусть я не знаю милосердия и прочих ваших добродетелей, но и пороков ваших я тоже не знаю! И потому никто из вас не вправе считать меня хуже себя. Никто! Нет! Даже не я не хуже — это вы не лучше!

Канна замолк, резко оборвав свою гневную тираду, тяжело дыша, словно после долгого бега. Глаза его сверкали стальным блеском, грудь неровно вздымалась. Юный оборотень-меченосец не всегда умел контролировать свои эмоции. Стыдясь и опасаясь этого, он подавлял и прятал свои чувства в себе, глубоко внутри, отказывая им в праве выражаться, но когда и если им случалось взломать возводимые Гаем запреты и прорываться наружу, неуправляемые и бурные, они взрывали его, точно бочку с порохом. И в такие моменты находится рядом с ним было ничуть не безопаснее, чем возле пресловутой бочки. Уже не раз это играло с Канной плохие шутки, но поделать с собой молодой ураниец ничего не мог. Лучше всего Гай владел собственными эмоциями, встречаясь лицом к лицу с угрозой, какой бы страшной и опасной она не казалась. В подобных ситуациях он точно знал, что и как ему надлежит делать. К этому его готовили, тренировали, натаскивали; думать и чувствовать же, с тех пор как остался один, он учился сам, и, видят Боги, это были самые тяжелые уроки в жизни Волчьего Пасынка.

— …Чего ты добиваешься, караванщик? — неровным пресекающимся голосом спрашивал Канна, угрожающе склонившись над Табибом Осане. Уверяю тебя, мало, кто из смертных стоял так близко к своей смерти, как ты сейчас. Я с тобой честен. Мой меч часто опереживает мои мысли. Иногда даже приходится запоздало… сожалеть.

Внешне Осане остался довольно невозмутимым, но в груди у него затрепетал до скрипа в зубах отвратительный холодок. Уранийский мальчишка с его болезненно-бледной кожей, взвинченными нервами и закрепленным на чудной манер мечом за спиной вдруг показался ему растревоженной коброй, уже обнажившей свои страшные иглоподобные, сочащиеся ядом, клыки и теперь, устрашающе медленно раскачиваясь в танце, размышляющей — ужалить ей дерзкого наглеца, дерзнувшего нарушить покой или только ограничиться нагнанным на него страхом. Начальник караванной стражи был мужественным, видавшим виды человеком, которого жизнь научила многому и, главное — иметь смелость признаться себе, что боишься того, что действительно страшно. Мельком Табиб Осане успел подумать: будь он помоложе лет так на двадцать, когда горячая кровь кружила голову куда как почище самого крепкого вина, поведение странного гостя неминуемо заставило бы его схватится за свой увесистый меч, чтобы принять дерзкий вызов. И, с неприязнью, признался он самому себе, не исключено, что скорее всего это было бы последним неразумным шагом, совершенным им за свою далеко не безгрешную жизнь.

То как бледнолицый парень двигался — плавно, текуче, грациозно и вместе с тем удивительно быстро и точно, не размениваясь на ненужные, лишний движения — выдавало в нем не просто опытного, умелого воина, превосходно тренированного бойца, но самого настоящего Волка. Себя же Табиб, сравниваясь с Канной, ощущал старым, потрепанным жизнью, псом-охранником. Пусть он более мудр и умен, пусть больше видел и знает, но не ему тягаться один на один с молодым, сильным, свирепым зверем.

— Умерь свой гнев, Гай Канна. — примирительно сказал начальник караванной стражи. — Клянусь всеми добродетелями Аэтэль, я не желал запустить пальцы в твою душу. Я тоже с тобой честен — сказал, что думаю, и не моя вина в том, что услышанное пришлось тебе не по нраву.

Гай медленно опустился на подушки. Его тонкие губы еще какое-то время нервно кривились, а потом замерли, превратившись в узкую прямую полоску. Маска холодной отстраненной безучастности вновь неподвижно сковала черты лица Волчьего Пасынка. Лишь глаза продолжали взблескивать сталью.

— Вы ничем не лучше меня. — глухо и упрямо повторил он. — И потому я не менее человек, чем все остальные.

— Я и не утверждал обратного. — заметил Табиб Осане, тянясь к меху с вином. — Хотя немногие разбойники достойны того, чтобы называться людьми. Оспоришь?

Гай передернул плечами и сделал вид, что поправляет ножны на руках.

— Что у тебя за пазухой, Гай Канна? — неожиданно спросил Табиб, глядя поверх края пиалы. — Что-то шевелится. Какое-то живое существо? Посыльная птица? Хитрая магическая игрушка? Наверное, неудобно держать его все время на груди. Почти уверен, что это единственное, что ты сохранил из добычи, причитающейся военному вождю кагасов… Не бойся, я не собираюсь предъявлять права на твою собственность, хотя по всем правилам и законам степей вполне мог бы. Награбленная добыча на две трети принадлежит тому, кто сумел отбить ее у грабителей. А в иных случаях — если не найдется хозяина, способного доказать, что эта собственность прежде принадлежала ему полностью. Армии султана Шарумы и мальбера Добальтара неплохо зарабатывают на этом, между прочим.

— Ты ошибся, караванщик. — холодно сообщил Гай расшнуровывая свою куртку-кильт и извлекая на свет маленького зверька со странным, неожиданно ярким, пурпурно-красным мехом. — Трижды, и всякий раз очень серьезно. То, что хранилось у меня за пазухой я не отнял силой, это раз. К кагасам я пришел уже с ним и — Кресс свидетель мне пришлось отрубить не одну руку попытавшуюся отобрать или украсть у меня моего любимца, это два. У тебя нет и не может быть прав ни на что, принадлежащее мне. Любое подобное право я оспорю мечом, а если понадобиться — кулаками, ногами, клыками, наконец! Это будет три.

— Открыто клянешься убивать западным богодемоном, покровительствующим убийцам, наемникам и прочим душегубам. Это впечатляет. — пробурчал Табиб, с интересом разглядывая извлеченного на свет зверька.

То был маленький — чуть больше ладони — кот с большими треугольными ушками, оканчивающимися кисточками, словно у рыси, шикарными — на зависть любому другому котяре усами, крепкими лапками с широкими стопами и удивительным мехом пурпурного цвета, густым и коротким. Перекочевав из-за пазухи на мягкие тюфяки-подушки, котенок сонно зевнул, осмотрелся по сторонам щурящимися глазами и, верный своей породе, принялся старательно приводить в порядок взъерошенную шерстку, водя по ней шершавым языком.

«Карликовый огненный кот!» — подумал Табиб Осане. — «Надо же! Забава, достойная эмировых жен и дочерей. За такого на рынке отдают чуть не целую сотню крепких здоровых рабов со всеми зубами и ясным взглядом. Славную же неразменную монету носит с собой тур-атта Канна!». Вслух же начальник охраны каравана произнес совсем иное:

— В иных городах за клятвы именем именем Кресса сажают в тюрьму. Нельзя упоминать сурового и жестокосердного Мастера Темного Искусства.

— Меня не учили верить в иных богов. Это было лишнее. — отрезал Волчий Пасынок.

«Мальчишка все больше хамит. А впрочем, нет. Он просто не умеет вести себя иначе. Его… не научили… И раз уж он с таким характером и вызывающим поведением жив до сих пор, значит… Хм… значит то, что рассказывают о смертоносных тур-утнаган Северных Правителей, правда, ибо иначе Гай Канна давно бы упокоился с перерезанным от уха до уха горлом. Нельзя так вести себя с людьми, не у многих хватит ума сделать правильные выводы и отнестись к парню с должным пониманием. Те же кагасы — люди весьма нетерпеливые и скорые на быструю жестокую расправу.»