Свет фонарей ближе, а крик твой собственный.
Тело обжигает брызгами серого фонтана, он перевернутый или ты летишь вверхтормашками? Окутывает смогом, и десятки призрачных рук тянутся и тянут тебя, желая взять по кусочку, а ты боишься дышать. Или уже не дышишь?
— Дрожит… — шепот.
— Плачет… — стенание.
— Дышит… — возмущение.
Значит, все-таки дышишь, но открыть глаза не пытаешься. Во сне это необязательно, скорей бы все закончилось, думаешь устало, и с удивлением отмечаешь усталость. Разве во сне так бывает?
Полупрозрачные монстры кружат, подкрадываются. Запах гнили ударяет в ноздри с их приближением.
— Го-ло-од… — долгий вой одного из призраков. — Мо-я!
И ты понимаешь, что спишь с открытыми глазами, и пусть это сон, пусть ты едва дышишь от ужаса, поднимаешься, шатаясь, как береза от урагана, и кричишь, так громко, как позволяют легкие:
— К черту!
Страх вибрирует, перетекая в отчаяние, духи сжимают тебя в кольцо, ты хватаешь первое, что попадается под руку, хотя знаешь: отбиваться палкой смешно. Страшный сон, а ты смеешься. Закрыть глаза, ущипнуть себя, проснуться…
Не получается, машешь палкой, твой смех становится истеричным.
«Не хныкать», — повторяешь себе, утирая слезы, дрожишь в ознобе и обхватываешь палку двумя руками. Огромную, чуть прохладную. Мохнатую?!
Возмущенные голоса раздаются у твоих ног приглушенно. Удивляешься, как голоса могут быть у твоих ног? Ты не умеешь летать, разве что палкой махала, как ободранным крылом легал, но палка — не крылья, и ты в который раз пробуешь разбудить себя, в который раз открываешь глаза и кричишь — кажется, уже по привычке.
Бестелесные полотна кружат вокруг высокого цветущего дерева — липа, определяешь по аромату, и вспоминаешь, когда успела забраться на верхушку, а главное: как?! И не палку сжимают твои руки, а толстый изогнутый сук с бело-розовыми цветками. Ты так высоко, что земли практически не видно, и дрожишь сильнее, потому что вопросы растут, как страх, а летать ты так и не научилась.
— Кто ты? — из массы стонущих у основания липы выделяется один голос. Властный, но с нотками удивления, за которые ты хватаешься, принимая за расположение, или как минимум — нейтралитет. Ты стараешься рассмотреть говорящего, но он сливается с бестелесными, и ты понимаешь: один из них, он просто один из них.
— О, Господи, — пытаешься вспомнить слова молитвы, но выучить несколько строк всегда было некогда и ни к чему, и ты повторяешь одно и то же: — О, Господи.
А память услужливо подсовывает картинку. Ты и тот, кто тебя предал:
— О, Боже…
— Я запрещаю упоминать его при мне.
И ты запрещаешь, тоже запрещаешь себе, приказываешь не думать больше о нем.
— Кто ты? — властный голос повторяет вопрос.
И ты отвлекаешься от пустых воспоминаний, выдергиваешь их с болью, рана кровоточит — с чего бы? — но ты не задумываясь, возвращаешься в дремотную реальность. Так бывает: чем дольше спишь, тем сон кажется реальней. Бывает — убеждаешь себя, и вместо того, чтобы расположить к себе невидимого собеседника, нарываешься на новые неприятности.
— А ты? — вопрос на вопрос.
Духи присасываются к корням дерева, и ты чувствуешь, как оно оседает, разрушаясь изнутри, жизнь со стоном выходит через трухлявую кору, и листья из зеленых становятся грязно-желтыми, и падают вместе с тобой.
И ты летишь. Снова. И луч смягчает падение. Снова. Или так сверкает увядающая листва, на которую приземляешься, как на перину? Открываешь глаза, если ты их вообще закрывала, потому что кошмар не прекращается ни на секунду, как в 5-Д анимации. Усмехаешься — губы разбиты в кровь, улыбка дается с болью, и от того желанней. Улыбаешься, запрещая страхам прорваться наружу и голосу сорваться на крик. Тебя обступают серо-белые монстры, и один легал?!
Крыльев не видно, только черты совершенные. Он стал бы жемчужиной в коллекции герцогини. Дикость — думать, что смерть красива, а он красив и ты интуитивно ощущаешь угрозу от него.
— Ах! — разносится вокруг шепот.
— Повелитель, она… — замирает удивление.
— Ваш-ше высоч-чество, — шипит восхищение.