Операция «Фарш». Подлинная шпионская история, изменившая ход Второй мировой войны: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Источником первого свидетельства о характере Мартина стал его банковский менеджер. Монтегю обратился к Эрнесту Уитли Джоунзу, генеральному менеджеру Ллойдс-банка, и спросил его, не согласится ли он написать рассерженное письмо по поводу несуществующего превышения кредита несуществующим клиентом (в анналах британского банковского дела эта просьба, безусловно, уникальна). Уитли Джоунз был, вполне естественно, человеком осторожным. Он указал, что генеральный менеджер головного банковского офиса такими мелкими вопросами, как правило, не занимается. Но когда Монтегю объяснил ему, что не хотел бы «посвящать в это дело» кого-либо еще, менеджер уступил. Такое письмо, сказал он, «иногда может быть послано из головного офиса», особенно «если генеральный менеджер знаком с отцом молодого клиента, чью расточительность необходимо обуздать, и если при этом отец не хочет упрекать сына лично».

Это требовательное письмо было адресовано майору Мартину в Клуб армии и флота на Пэлл-Мэлл. Было решено, что именно там Мартин будет проживать, приезжая в столицу. Чамли получил счет этого клуба, выписанный на имя майора Мартина.

Вообразив себе отца Мартина, Монтегю и Чамли решили, что этот обеспокоенный родитель заслуживает более заметной роли в разворачивающейся драме. Итак, на сцену выходит Джон С. Мартин, отец семейства, «папаша старой закалки», как выразился Монтегю, который, вполне возможно, скопировал его со своего собственного отца, человека отнюдь не бессердечного, но строгого и чопорного. Письмо как таковое написал, вероятно, Сирил Миллз, сотрудник МИ-5. Сын циркового импресарио Бертрама Миллза, Сирил в 1938 году после смерти отца унаследовал цирковой бизнес, а теперь был одним из ключевых членов «группы XX». Уж он-то знал, как произвести впечатление. Письмо было «подлинным шедевром»: полное педантизма и напыщенности, оно рисовало образ типичного отца семейства, чья молодость пришлась на эпоху короля Эдуарда.

Чамли и Монтегю уже вошли во вкус и резвились вовсю, изощряясь в изобретательности, в прорисовке деталей, в поворотах сюжета: раздраженный папаша, нехотя улаживающий денежные дела сына, недовольный сестрой, которая хозяйничает в семейном доме, и вынужденный из-за этого остановиться во второразрядном отеле; кузина Присцилла, неглупая, но толстоватая и, можно предположить, чуточку влюбленная в старшего кузена Билла; упоминания о лишениях военного времени с его карточной системой; живописная клякса на первой странице. В каждом слове поддельных документов сквозило едкое чувство юмора, присущее Монтегю.

Пока набрасывались общие контуры жизни Мартина, Чамли занялся сбором мелких вещиц, какие могли находиться в карманах и бумажнике у офицера военного времени. Маловажные сами по себе, они были существенны для общей картины. На современном шпионском жаргоне это называется «карманный мусор»: всякая мелочевка, которая накапливается у каждого и может говорить о том, что это за человек и где он побывал. «Карманный мусор» Мартина включал в себя «книжечку» почтовых марок (две были оторваны), серебряный крестик на цепочке, медальон с ликом святого Христофора, огрызок карандаша, ключи, пачку сигарет «Плейерз нэйви кат» (их традиционно курили на флоте), спички и использованный двухпенсовый автобусный билет. В бумажник ему положили пропуск в штаб-квартиру «Совместных операций», который был просрочен, что лишний раз свидетельствовало о его беспечности в вопросах безопасности. Сотрудники подразделения 17М, которые все были в курсе операции, добавляли свои собственные штрихи. Долго обсуждали, какой именно ночной клуб Билл облюбовал. Марджери Боксалл, секретарша Монтегю, раздобыла приглашение в «Кабаре» — модный лондонский ночной клуб. Оно должно было свидетельствовать о пристрастии Мартина к веселому времяпрепровождению. Возник, кроме того, оторванный клочок письма, отправленного Биллу с некоего адреса в Пертшире, с обрывками каких-то романтических сплетен: «…в последний момент — и это было тем более обидно, что раньше он с ней практически не встречался. И все же, как я ему тогда сказал…» По почерку узнается рука Джона Мастермана.

К подтяжкам, на которых должны были держаться брюки мертвеца, прикрепили два личных знака, где было напечатано: «Майор У. Мартин, К. М. П., P/К» (Королевская морская пехота, римский католик). Счет за рубашки от ателье Гивза, по которому было уплачено наличными, хорошенько помяли прежде чем засунуть в карман. В последнее путешествие Билл Мартин должен был взять с собой деньги: одну пятифунтовую бумажку, три фунтовые и немного мелочи. Номера банкнот были тщательно переписаны. Во всех случаях, когда деньги могли попасть в руки противника или быть получены от него, за ними внимательно следили, рассчитывая, что их маршрут может указать на что-либо существенное. Если деньги Мартина после того, как тело окажется в Испании, пропадут, это, по крайней мере, будет означать, что кто-то рылся в карманах трупа.

Старались ничего не оставлять на волю случая. Все, что на труп будет надето, и все, что при нем будет находиться, кропотливо проверяли, соображая, какие штрихи это добавит к истории, и предполагая, что немцы будут «всеми силами искать подвохи в том, что найдут при майоре Мартине». И все-таки чего-то в жизни Мартина недоставало. Чего именно, указала Джоан Сондерс: личной жизни. Билл Мартин должен влюбиться. «Мы решили перед самой отправкой Билла Мартина за границу организовать его „помолвку“ с какой-нибудь девушкой», — писал Монтегю. Несмотря на небрежное «какой-нибудь», Монтегю уже твердо знал, с какой именно.

7

Пам

В 1941 году, когда Джин Лесли поступила на работу в отдел контрразведки и двойной агентуры МИ-5, ей было всего восемнадцать. Джин была красива на самый что ни на есть английский манер: алебастровая кожа, волнистые каштановые волосы. В семнадцать лет она окончила школу, а затем родители, принадлежавшие к высшему классу, начали выводить ее в свет и позаботились о ее обучении таким традиционным дамским навыкам, как машинопись и секретарская работа. Но она была намного сообразительнее, чем может показаться на основании сказанного. Как считала ее овдовевшая мать, даже слишком сообразительной. «Что нам делать с Джин? Ума не приложу», — беспокоилась она. Друг семьи подал идею, что, возможно, для девушки найдется подходящая работа в военном министерстве. И несколько недель спустя Джин дала подписку о неразглашении секретных сведений и с головой окунулась в византийский мир совершенно секретных документов МИ-5. Вначале она работала в отделе B1B, который собирал, систематизировал и анализировал расшифровки «Ультра», послания абвера и другие разведданные, которые могли быть использованы в работе с двойными агентами в рамках «системы XX». Она отдалась делу с увлечением.

Секретарскую группу возглавляла строгая и сварливая Хестер Леггет, требовавшая от «девушек» беспрекословного подчинения и максимума эффективности. Обязанностью Джин было разбираться в бумагах, которые юмористически называли «желтой чумой», — в напечатанных под копирку на желтоватой бумаге протоколах допросов из «лагеря 020» для интернированных в Ричмонде близ Лондона, где допрашивали всех захваченных вражеских шпионов. Она читала их показания и старалась вылавливать то, что требовало внимания сотрудников более высокого ранга (и мужского пола). Именно Джин Лесли увидела «явные противоречия» в показаниях бельгийского агента Йоханнеса де Граафа. Впоследствии было выяснено, что де Грааф вел тройную игру.

Джин была довольна собой, но затем пришла в ужас, узнав, что де Грааф будет казнен.

Чисто женскую по составу секретарскую группу называли «работягами», и самой рьяной из работяг была юная Джин Лесли. «Я горела желанием помогать — всем и всегда. Я не ходила, а бегала. Мне страшно хотелось быть полезной». Хестер Леггет, которую довольно зло прозвали Стардевой, не раз отчитывала ее за то, как она проносилась через погруженные в тишину кабинеты на Сент-Джеймс-стрит: «Не надо бегать, мисс Лесли!»

Красивая и стремительная девушка привлекла внимание Юэна Монтегю. Джин не могла не заметить, что приветливый и, несомненно, красивый офицер средних лет оказывает ей повышенное внимание. «Честно говоря, он за мной немножко ухаживал. Был ко мне неравнодушен». И это правда: то, что писал о ней Монтегю, официально и неофициально, пестрит такими эпитетами, как «очаровательная», «чрезвычайно привлекательная» и т. д.

Джин Лесли, привлекательная секретарша из МИ-5, чья карточка была использована как фотография «Пам», фиктивной невесты «Уильяма Мартина».

Поиски подходящей пары для майора Мартина начались в середине февраля. «Самых привлекательных девушек из различных наших подразделений» попросили принести фотографии для своеобразного конкурса. Что касается мисс Лесли, Монтегю обратился к ней с этой просьбой специально. «Мне кажется, он был твердо намерен так или иначе получить от меня снимок». В тот вечер Джин, усердная, как всегда, и довольно-таки польщенная его вниманием, стала рыться дома в ящике стола в поисках недавней фотографии. Когда Лондон начали бомбить, миссис Лесли перебралась из столицы в предоставленный ей кем-то на время дом на Темзе близ Дорчестера в Оксфордшире, куда дочь приезжала к ней на выходные. Несколькими неделями раньше Джин купалась там в реке с Тони, который служил в гренадерской гвардии и приезжал в отпуск. Тони, как и Монтегю, был к ней неравнодушен, и ему вскоре надо было возвращаться в армию. «Купание было ужасным», но одно обстоятельство пришлось очень кстати. Тони сфотографировал ее и позднее прислал ей карточку. На ней Джин в пестром цельном купальнике только что вышла из воды и стыдливо прикрывается полотенцем. Волосы растрепаны ветром, на лице милая улыбка. В Англии 40-х годов этот привлекательный женский образ выглядел чуть ли не дерзким, и как Джин Лесли, так и Юэн Монтегю это понимали.

Фотографий набралась «целая коллекция». То, что в разведывательном отделе ВМС работало много привлекательных женщин, не было случайностью. «Дядя Джон дал специальное указание нанимать только самых симпатичных девушек, полагая, что у них будет меньше искушения привлекать молодых людей, хвастаясь перед ними своей секретной работой». Некоторые из женщин, работавших с Монтегю в комнате № 13, были явно разочарованы тем, что он выбрал фотографию сотрудницы из другого отдела: «Мы все ревновали», — вспоминает Патриция Трехерн, одна из его помощниц. Но сомнений в том, кто выиграет этот необычный конкурс красоты, ни у кого не было. К растущему содержимому карманов и бумажника Мартина добавилась фотография Джин, и в разворачивающийся сюжет был введен новый важный персонаж: «Пам», его невеста, жизнерадостная девушка, работающая в некоем государственном учреждении, эмоциональная, хорошенькая, ласковая — и определенно глуповатая. Билл и Пам будто бы познакомились всего пятью неделями раньше, у них закрутился бурный роман, он сделал ей предложение и подкрепил его дорогим подарком — бриллиантовым обручальным кольцом. Джон Мартин, его отец, поступок сына не одобрил, подозревая Пам в корыстных намерениях. Дату свадьбы еще не назначили. Словом, типичный роман военного времени: внезапный, головокружительный и, как вскоре выяснится, несчастливый.

Допуск Джин Лесли к секретной работе позволял посвятить ее в некоторые аспекты плана. Монтегю сказал ей, что в целях дезинформации противника снимок будет представлен как фото невесты некоего офицера. «Я знала, что фотография будет на трупе, но не знала, куда этот труп отвезут». Чарльз Чамли позднее отвел Джин в сторонку и серьезным тоном спросил: «Имеется ли эта фотография еще у кого-нибудь? В этом случае вы должны будете попросить ее обратно. Если тот, кому вы ее дали, окажется на фронте и попадет в плен с этой фотографией, последствия могут быть очень серьезными». Джин написала гвардейцу-гренадеру Тони и попросила его уничтожить все экземпляры снимка. Уязвленный Тони повиновался. Монтегю в свою очередь конфиденциально велел Джин хранить все это в строжайшей тайне. Затем он пригласил ее поужинать с ним. Она согласилась.

Монтегю очень любил свою жену Айрис. «Я никогда раньше не отдавал себе отчета, какой одинокой и поистине пустой может стать моя жизнь просто оттого, что тебя нет рядом», — написал он ей однажды. Его письма военных лет страстны, пересыпаны грубоватыми шуточками, стихами и всякими историями, и в них ощущается страх, что они с Айрис могут больше не свидеться: «Какой бесконечно счастливой была наша жизнь, пока не началась эта чертова дрянь… Сволочь этот Гитлер». Если письма Айрис из Нью-Йорка задерживались, он полушутя-полусерьезно писал ей: «Должно быть, ты загуляла с каким-нибудь америкашкой». Но он тосковал по женскому обществу. «Я всегда и везде третий лишний», — жаловался он. Однажды он отклонил приглашение на танцевальный вечер, хотя очень хотел пойти: «Проблема была в том, какую девушку взять с собой: в голову не приходила буквально ни одна, даже чтобы просто закинуть удочку». Джин была не замужем, чрезвычайно миловидна и очень приятна в общении. Юэн не пытался скрыть от жены свое первое свидание с Джин, но не стал останавливаться на нем подробно: «Я пригласил одну девушку с работы в ресторан „Хангерия“, мы поужинали и потанцевали. Милое дитя».

Помимо фотографии Пам, Билла надо было снабдить любовными письмами. За сочинение их взялась не кто иная, как Хестер Леггет, Стардева, самая старшая из сотрудниц отдела. Джин она запомнилась как женщина «худая и желчная». Хестер Леггет, безусловно, была жесткой и требовательной начальницей. Она никогда не была замужем и всецело посвятила себя руководству огромной секретной бумажной работой. Но в любовные письма Пам она вложила весь запас нежных чувств, каким обладала. В этих письмах Хестер Леггет, возможно, ближе, чем когда-либо еще за всю свою жизнь, соприкоснулась с миром любви. В них слышится восторженный щебет по уши влюбленной молодой женщины, которой не до пунктуации:

Письмо было написано на бланке Огборн-Сент-Джорджа (полученном от родственника Монтегю), поскольку сочли, что «ни один немец не устоит против „английскости“» подобного печатного обратного адреса. Следующее письмо, датированное тремя днями позже, Пам написала уже на простой бумаге и в безумной спешке: Бульдог, ее начальник, в любую минуту мог вернуться с перерыва на ланч. Как было написано в официальном отчете об операции «Фарш», Хестер Леггет «с огромным успехом удалось передать волнение и пафос романа военных лет».

Второе письмо, в котором неустоявшийся девический почерк Пам переходит к концу в торопливые каракули, Хестер Леггет окончила росчерком.

Для полноты картины Монтегю и Чамли положили в бумажник Мартина еще и счет за обручальное кольцо от С. Дж. Филлипса на Нью-Бонд-стрит стоимостью в 53 фунта 6 пенсов — очень большие деньги! На кольце было выгравировано: «П. Л. от У. М. 14.4.43».

Напоследок к личным бумагам Мартина были добавлены еще два письма. Первое — от его юриста Ф. А. С. Гуоткина из фирмы «Маккенна и КО», касающееся его завещания и налоговых дел. «Мы вставим пункт о наследстве размером в 50 фунтов Вашему денщику», — писал мистер Гуоткин, который, кроме того, выразил сожаление, что пока не смог до конца составить налоговую декларацию Мартина за 1941–1942 годы: «Мы до сих пор не получили от Вас этих сведений и будем Вам благодарны за их предоставление». Итак, в довершение всего майор Мартин не подал вовремя налоговую декларацию. Наконец, было второе письмо от Джона Мартина — на этот раз копия его письма семейному юристу, касающегося условий брачного контракта сына: «Поскольку семья супруги своей финансовой доли в контракт не вносит, я не считаю целесообразным, чтобы после смерти Уильяма она сохраняла за собой пожизненное право пользования доходами с тех средств, которые я предоставляю. Я соглашусь на это лишь в том случае, если в данном браке родятся дети».

Монтегю и Чамли были очень довольны сюжетом, который сочинили: тут и смутное предощущение несчастья, и обаятельный, но безалаберный главный герой, и обольстительная, чуточку сумасбродная героиня, и богатая коллекция комических персонажей второго плана: Бульдог, Папаша, толстенькая Присцилла и банковский менеджер Уитли Джоунз. Однако с расстояния без малого в семьдесят лет сюжет кажется довольно-таки банальным. Предчувствие надвигающейся беды, которое сквозит в словах Пам, явно грешит излишним мелодраматизмом: «Билл дорогой мой… прошу тебя не позволяй им отправлять тебя неизвестно куда как они сейчас делают…»

Адмирал Джон Годфри строго предупреждал о риске переборщить при подготовке разведывательных уловок: «Чем ближе мы подходим к тайной деятельности по образцу триллеров, тем бдительнее должны быть и тот, кто передает материал, и тот, кто получает. В словаре офицера разведки не должно быть такого понятия, как „добавления изящества ради“. С другой стороны, человек, неспособный хорошо рассказать историю, — бесполезный зануда».

В то время, однако, Годфри уже не имел возможности помочь делу мудрым советом: в самый разгар операции «Фарш» Монтегю и Чамли лишились старого наставника. Начальству адмирала в конце концов надоел его шершавый характер, и его из военно-морской разведки перевели в командование ВМС в Индии. Разведывательный отдел вместо него возглавил коммодор (позднее — контр-адмирал) Эдмунд Рашбрук, способный администратор, но лишенный того огня и своеобразия, что отличали Годфри. «Он очень стар и далеко не так энергичен, как этот человек-динамо-машина», — писал Монтегю, чья оценка Годфри была столь же определенной: «Он был первостатейное дерьмо — и вместе с тем гений… Огромное восхищение, которое внушали мне его ум разведчика и организаторский талант, резко оттеняется тем отвращением, что я испытывал к нему как к человеку». Положительной стороной ухода Годфри стало то, что у Монтегю и Чамли «оказались полностью развязаны руки, на что мы и надеяться не могли». Но, по словам Монтегю, это означало также, что «подготовка и разработка операции „Фарш“… шли без всякого надзора и контроля».