Операция «Фарш». Подлинная шпионская история, изменившая ход Второй мировой войны: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Необщительный тощий интроверт, Адольф Клаус вместе с тем обладал очень важной для шпиона способностью — способностью слушать. «Он с тобой не спорил; если у тебя было мнение по какому-то вопросу, он всегда оставлял за тобой последнее слово». При этом даже члены его семьи находили его человеком «холодным, сухим и молчаливым». Он принимался за работу в шесть утра и никогда не отдыхал в часы сиесты. Алкогольных напитков почти не пил. Улыбался крайне редко. У него был ум коллекционера-аккуратиста. Ему нравилось сопоставлять сообщения, полученные с разных участков шпионской сети, классифицировать их, как бабочек, и накалывать на булавки.

Британские представители в Уэльве знали, что представляет собой странный на вид немец-лепидоптерист. На мирных, обсаженных апельсиновыми деревьями улицах Уэльвы шла своя шпионская война, меньшая по масштабу, чем схватка разведок в Мадриде, но такая же бескомпромиссная. Шпионская сеть Клауса вредила британскому судоходству. Его деятельность уже стоила Великобритании многих жизней, но он был неуловимым противником. По словам одного офицера британской разведки, «он был активным и умным человеком. Наши агенты не могли за ним уследить. Он всякий раз оказывался хитрее и избавлялся от „хвоста“».

Дон Гомес-Беар рассказал Монтегю и Чамли о шпионской сети Клауса. В какой-то мере услышанное было им известно. На деятельность в Уэльве этого «чрезвычайно эффективного немецкого агента, на которого либо за плату, либо из идейных соображений работало большинство местных испанских чиновников» указывали расшифрованные в начале войны радиограммы абвера. Три с лишним года Монтегю наблюдал за неуклонным ростом немецкой шпионской активности в Южной Испании, за использованием испанских территориальных вод немецкими подлодками, за деятельностью этого, по его словам, «сверх-сверхэффективного» агента в Уэльве с «первоклассными» источниками информации, который, казалось, прибрал к рукам весь город: «Ни одно судно не может пройти без того, чтобы его заметили, определили его название и сообщили о нем куда надо по радиотелеграфу. Немцы получают сведения от смотрителей маяков, с рыболовных судов и военных кораблей, от летчиков, от агентов, проникающих на рыболовные суда нейтральных стран». Когда немцы начали устанавливать инфракрасную систему слежения за кораблями, проходящими ночью через Гибралтарский пролив, Черчилль какое-то время рассматривал идею сорвать их планы с помощью рейда «коммандос». Только очень энергичные дипломатические усилия британского правительства заставили испанцев вмешаться и добиться демонтажа аппаратуры. Но в основном испанское правительство либо закрывало глаза на немецкий шпионаж и диверсии против британских и союзных судов, либо активно способствовало всему этому.

Гибралтар, расположенный всего в 50 милях к югу от Уэльвы, был для британцев воротами в Средиземное море, «одним из самых трудных и сложных мест в мире», по словам Джона Мастермана. Эта «Скала», охранявшая вход в море, была ключевым британским форпостом на испанском берегу и настоящим магнитом для шпионов. Как писал, поддавшись лирическому настроению, один высокопоставленный сотрудник МИ-5, служивший в Гибралтаре, это был «крохотный драгоценный камень в имперской короне… эта стратегическая точка на карте мира — не просто колония: это еще и город-крепость, военно-морская база, торговый порт, гражданский и военный аэродром, витрина Британии на Европейском континенте». Абвер снабжал деньгами потенциальных испанских диверсантов в Гибралтаре и прилегающих районах через некоего полковника Рубио Санчеса (псевдоним — Бирма), начальника военной разведки города Альхесираса и его окрестностей. Санчес раздавал диверсантам в Гибралтаре и поблизости в общей сложности по 5 тысяч песет в месяц. К тому моменту ущерб был не слишком велик, ибо, как писал глава отделения МИ-5 в Гибралтаре, у диверсантов «корыстные инстинкты преобладали над эффективностью и энтузиазмом». Хотя контрразведка успешно предотвратила несколько попыток диверсий, Монтегю полагал, что угроза со стороны немецкой агентуры в Южной Испании возрастает. В том же месяце, когда зародилась идея операции «Фарш», Монтегю предупреждал, что немецкая диверсионная активность «возросла и распространилась», что нацисты и их местные приспешники ведут деятельность такого рода «во всех портах Испании и ее владений».

До той поры война, которую вел Адольф Клаус, была и продуктивной, и весьма приятной для него. В Мадриде и Берлине его ценили как «одного из важнейших, активнейших и умнейших немецких агентов в Южной Европе». К его способностям манипулятора испытывали немалое уважение даже британская военно-морская разведка и МИ-6. Его сеть шпионов и информаторов простиралась от Валенсии до Севильи. Если в радиусе 50 миль от «Кафе-дель-Пальма» на берег выбросит что-либо важное или интересное — не говоря уже о трупе с документами, — Клаус непременно об этом узнает. И тогда усердие немецкого шпиона можно будет употребить против него. Позднее, в случае успеха операции, свидетельства шпионской деятельности Клауса будут такими явными, что их можно будет использовать для дипломатического скандала, и, если повезет, «улик против него может оказаться достаточно, чтобы испанцам пришлось выдворить его из страны». Итак, место операции было выбрано: Уэльва, и если при этом можно будет насолить неприятному Клаусу, выставить его дураком и добиться его высылки из Испании — что ж, тем лучше.

Послали завуалированный запрос военно-морскому гидрографу, официальному хранителю морской специальной информации: если какой-либо объект попадет в море на некотором расстоянии от испанского берега в районе Уэльвы, прибьет ли его к берегу морскими течениями и преобладающими ветрами? Одновременно Гомес-Беару было велено лететь в Гибралтар и в общих чертах проинформировать о плане тамошнего военно-морского командующего и начальника его разведки. «Необходимо было поставить их в известность, — пишет Монтегю, — на случай если труп или документы каким-либо образом окажутся в Гибралтаре». Перед тем как вернуться в Мадрид, Гомес-Беару следовало еще побывать в Севилье, Кадисе и Уэльве, встретиться там с британскими консулами и проинструктировать их, что «в случае, если на их территории на берег выбросит какой-либо труп, сообщить об этом надо будет только ВМА в Мадрид [военно-морскому атташе Алану Хиллгарту], и никому больше из британских представителей». Фрэнсису Хейзелдену, британскому консулу в Уэльве, Гомес-Беар «должен был рассказать о плане в общих чертах, ничего не говоря, разумеется, о его цели». После этого ему надлежало вернуться в Мадрид и проинформировать обо всем своего начальника.

Именно ему, капитану Алану Хиллгарту, предстояло руководить испанской частью операции, и никто лучше, чем он, не подходил для этой задачи.

9

«Мой дорогой Алекс!»

Даже Чарльзу Чамли с его острым умом нелегко было «разгрызть» проблему: как незаметно переправить труп из Лондона в Испанию, причем так, чтобы смерть человека выглядела результатом авиакатастрофы? Возможных способов доставить тело «майора Мартина» к месту назначения, по его мысли, было четыре. Можно было везти его на борту надводного судна, самое простое — на одном из военных кораблей, сопровождавших торговые суда в порт Уэльва и обратно. Этот вариант был отвергнут «из-за необходимости оставить тело в море поблизости от берега»: ничто не могло сильнее привлечь внимание Адольфа Клауса и его шпионов, чем британский военный корабль, заплывший на мелководье. Другой способ — просто сбросить труп в нужном месте с самолета. Проблема, однако, была в том, что, «если сбросить его таким образом, он мог от удара о воду развалиться на части», тем более что он уже начал разлагаться. Гидросамолет, подобный «Каталине», мог в подходящую погоду сесть на воду, что дало бы возможность опустить тело в море более аккуратно. Чамли наметил возможный сценарий: гидросамолет с трупом на борту «прилетает со стороны открытого моря, имитируя перебои в работе двигателя, бросает бомбу для имитации катастрофы, затем очень быстро уходит в сторону моря, затем возвращается (под видом второго гидросамолета), пускает осветительную ракету (как будто ищет первый самолет), приводняется, после чего, якобы ища уцелевших, пускает по воде труп со всем необходимым и наконец улетает». После изучения этот план сочли слишком сложным. Что угодно могло помешать его осуществлению, включая настоящую авиакатастрофу.

Подводная лодка выглядела более подходящим решением. Тело можно было оставить в море ночью, причем в случае малой глубины имелась возможность приблизиться с ним к берегу на надувной лодке. Капитан субмарины мог следить за направлением ветра и морских течений, чтобы всплыть на поверхность и пустить труп по воде в самый подходящий момент. «После того как труп поплывет, полезно было бы подкрепить иллюзию инсценировкой: оставить на воде и взорвать бомбу замедленного действия для имитации авиакатастрофы». Единственная техническая трудность состояла, как деликатно выразился Чамли, «в поддержании достаточно свежего состояния тела во время подводного плавания». Подводники славились как люди выносливые и неприхотливые, способные выдерживать длительные подводные переходы в условиях чрезвычайной тесноты, духоты и зловония. Но даже они вряд ли согласились бы плыть в обществе разлагающегося мертвеца. Что еще важнее, операция была совершенно секретной, а наличие трупа на субмарине трудно было бы долго скрывать. «Наилучшим из этих вариантов, — заключил Чамли, — представляется подводная лодка (если будет обеспечена необходимая сохранность тела)».

Тайком погрузить труп на подводную лодку — задача не из легких, не говоря уже о том, чтобы предотвратить его разложение в теплом, спертом воздухе трюма. Чамли обратился за помощью к Чарльзу Фрейзеру-Смиту из «отдела Q» — главному поставщику всевозможных приспособлений для секретной службы. Бывший миссионер в Марокко, Фрейзер-Смит числился служащим отдела одежды и тканей в Министерстве снабжения, но настоящая его работа состояла в том, чтобы обеспечивать тайных агентов, диверсантов и потенциальных военнопленных разнообразными техническими штучками: миниатюрными фотоаппаратами, невидимыми чернилами, оружием, которое можно скрыть во время обыска, замаскированными компасами. (Фрейзер-Смит предоставил Яну Флемингу снаряжение для некоторых из его самых необычных проектов, и в какой-то мере он, несомненно, послужил прототипом «Q» — эксцентричного изобретателя в фильмах про Джеймса Бонда.)

Фрейзер-Смит соединял в себе буйную оригинальность мышления и необычайный практицизм. Он изобрел шоколад с запахом чеснока, который должны были жевать агенты, сбрасываемые с парашютом во Франции, чтобы после приземления их дыханию был присущ истинно галльский аромат; он разработал шнурки для обуви, которые легко превращались в смертоносную стальную удавку; он придумал компас, спрятанный в пуговице под крышечкой, которая отвинчивалась по часовой стрелке (неоспоримая теоретическая основа этого технического решения состояла в следующем: немец с его «прямолинейным мышлением» ни в коем случае не попробует отвинтить нечто в «неправильную» сторону).

С помощью Фрейзера-Смита Чамли разработал проект первого в мире контейнера для подводной перевозки трупов. Это был полый цилиндр длиной 6 футов 6 дюймов и диаметром почти 2 фута с двухслойным корпусом из листовой стали 22-й толщины (0,76 миллиметра). Пространство между слоями должны были заполнять асбестовые волокна.

Чарльз Фрейзер-Смит, изобретатель, создатель контейнера для транспортировки тела.

Один торец цилиндра запаян, другой герметически закрывается стальной крышкой, которая привинчивается к резиновой прокладке шестнадцатью винтами. На каждом из торцов — складная рукоятка, к крышке для быстрого ее снятия прикреплен цепочкой торцовый ключ. Вместе с трупом вес контейнера, по оценке Чамли, должен был составлять примерно 400 фунтов, и он должен был свободно помещаться в прочном корпусе подводной лодки. Снова обратились за консультацией к сэру Бернарду Спилсбери. Причиной быстрого разложения трупов, объяснил он, является кислород. Но «если заранее удалить большую часть кислорода» из контейнера с помощью сухого льда, если затем он будет герметически закрыт, а тело внутри него будет тщательно обложено сухим льдом, то труп останется «во вполне удовлетворительном состоянии» и будет храниться в таком же холоде, как в морге. Задача Фрейзера-Смита, таким образом, состояла в том, чтобы создать «огромный термос» не слишком большого диаметра, способный пройти в торпедопогрузочный люк. Проект был передан в Министерство авиастроения с поручением изготовить контейнер как можно быстрее; для чего он нужен — не объяснялось. Снаружи на нем должно было значиться: «ОБРАЩАТЬСЯ С ОСТОРОЖНОСТЬЮ — ОПТИЧЕСКОЕ ОБОРУДОВАНИЕ — СПЕЦИАЛЬНЫЙ ГРУЗ ПО РАСПОРЯЖЕНИЮ КПФ».

Монтегю тем временем обратился к командующему подводным флотом (КПФ) адмиралу сэру Клоду Барри, чтобы выяснить, какая подводная лодка лучше подошла бы для операции. Барри сказал, что британские подводные лодки нередко проходят мимо Уэльвы по пути на Мальту; в частности, субмарина «Сераф», находящаяся в данный момент на стоянке в заливе Холи-Лох в Шотландии, готовится отплыть в Средиземное море в апреле. Командовал «Серафом» лейтенант Билл Джуэлл, молодой капитан подводной лодки, который уже выполнил несколько секретных заданий и на чью осмотрительность в вопросах государственной тайны можно было вполне полагаться. Монтегю вчерне составил ряд оперативных указаний Джуэллу и договорился о встрече с ним в Лондоне, на которой подводник должен был получить задание полностью.

Гидрограф Адмиралтейства представил справку о ветрах и течениях у побережья в районе Уэльвы. Что вполне естественно для специалиста, хорошо понимающего непостоянство морской погоды, он был весьма осторожен в своих выводах; он указал, что «испанцы и португальцы практически ничего не публикуют относительно приливов и отливов, приливно-отливных и прочих течений у своих берегов». Далее он пишет, что «приливно-отливные течения в этом районе направлены большей частью перпендикулярно берегу»; если оставить объект в подходящем месте и в подходящих условиях, то «южный, западный или юго-западный ветер, вероятно, будет перемещать его в сторону берегового выступа у порта Уэльва». Однако, если тело прибьет к берегу, нет гарантии, что оно надолго там останется, потому что, «если объект не сядет на мель прочно, его унесет обратно в море отливом». Все это было далеко от идеала, но не настолько разочаровывающе, чтобы отменять операцию. В любом случае, размышлял Монтегю, человеческое тело в спасательном жилете — штука более крупная, чем тот условный «объект», о возможном перемещении которого спрашивали гидрографа, и поэтому можно ожидать, что ветер, дующий в сторону берега, вынесет его куда нужно. Монтегю заключил: «От прибрежных течений в любой точке помощи ожидать не приходится, однако преобладающий юго-западный ветер вынесет тело на берег, если Джуэллу удастся пустить его в плавание достаточно близко от берега».

На последней неделе марта Монтегю написал промежуточный отчет из семи пунктов Джонни Бевану, который только что вернулся из Северной Африки, где он координировал планы по операции «Баркли» с подполковником Дадли Кларком. Отношения между Монтегю и Беваном оставались напряженными. «Я не до конца понимаю, кто осуществляет единоличное руководство административными мероприятиями, связанными с этой операцией, — писал Беван Юэну Монтегю тоном, рассчитанным на то, чтобы его разозлить. — Я думаю, мы все согласны, что срыв операции возможен по целому ряду причин». Монтегю прекрасно понимал, что срыв возможен, и не сомневался, что единолично руководит операцией именно он, что бы ни думал по этому поводу Беван. В частном порядке он обвинил Бевана в том, что он «не верил в успех и стремился снять с себя всю ответственность».

В своем отчете Монтегю рассказал о текущем положении дел: труп почти готов, военная форма и снаряжение для «майора Мартина» приобретены; контейнер находится в стадии изготовления; Гомес-Беар и Хиллгарт готовы оказать помощь в Испании. И теперь появился предельный срок: «„Фарш“ поплывет пассажиром на подводной лодке „Сераф“, которая должна отплыть от северо-восточного побережья нашей страны, вероятно, 10 апреля». Таким образом, на завершение подготовки оставалось всего две недели. Монтегю и Чамли сознательно стремились организовать все до получения окончательного одобрения операции, полагая, что высокие чины будут гораздо менее склонны вмешиваться, если их поставить перед практически свершившимся фактом. Но надо было очень быстро решать вопрос с последним — и намного более важным, чем все остальные, — фрагментом пазла. Отчет Монтегю, адресованный Бевану, заканчивался на раздраженной ноте: «С нашей стороны все, как говорится, в ажуре. Не хватает одного: официальных документов».

Споры о том, что должно и чего не должно содержаться в официальных письмах, которые будут у майора Мартина, шли уже более месяца. Вряд ли какие-либо другие документы этой войны подвергались более пристальному рассмотрению и столько раз переписывались. Монтегю и Чамли сочиняли один вариант за другим; тексты шли к более высокому начальству и в комитеты, там изучались, исписывались поправками, перепечатывались, посылались на одобрение, затем редактировались, дополнялись, отвергались и вновь целиком переделывались. Все были согласны с тем, что главную роль в дезинформации, как и предлагал с самого начала Монтегю, должно играть личное письмо генерала Ная генералу Александеру. Решено было, кроме того, что целью намечаемого удара союзников в письме будет названа Греция, отвлекающей целью — Сицилия. Но, помимо этого, согласия не было практически ни в чем.

Едва ли не всякий, кто читал письмо, полагал, что оно нуждается в «изменениях и улучшениях». У каждого должностного лица и у каждого официального органа, который рассматривал этот вопрос, от комитета «Двадцать» до комитета начальников штабов, было свое мнение о том, как именно его следует изменить и улучшить. Адмиралтейство считало, что письмо надо сделать «более личным». Министерство ВВС настаивало, чтобы в письме было отчетливо сказано о том, что бомбардировка сицилийских аэродромов — подготовка к вторжению в Грецию, а не к нападению на саму Сицилию. Генерал сэр Алан Брук, начальник имперского Генштаба и председатель комитета начальников штабов, хотел, чтобы «письмо было ответом на послание генерала Александера». Начальник отдела планирования считал операцию преждевременной: ее, по его мнению, «следовало осуществить не раньше чем за два месяца до реальной операции», поскольку основной план мог измениться. Бевану первоначальный вариант письма показался «слишком официальным» по тону, и он настаивал, что «необходимо получить одобрение Дадли Кларка, поскольку это его епархия». Сам же Кларк в ходе интенсивного обмена телеграммами между Лондоном и Алжиром предостерег от «перегрузки этого послания» и заявил, что считает «ошибкой вести дезинформационную игру с очень высокой ставкой».

Беван по-прежнему был в тревоге: «Если что-либо не сработает и немцы увидят, что письмо — „деза“, они, без сомнения, поймут, что мы намерены атаковать Сицилию». Кларк составил свой вариант текста, чем еще больше разозлил Монтегю, который назвал проект Кларка «всего-навсего намеком на цель удара, намеком невысокого уровня, какие многократно подбрасывали немцам наши двойные агенты и всегда могут подбросить еще раз». Начальник отдела планирования согласился, что «операция „Фарш“ должна быть способна решать намного более крупные задачи». Затем письмо попробовал написать и Беван, но Монтегю опять-таки был недоволен, считая, что «подобное послание должно идти по обычным каналам связи и не покажется немцам подлинным, если будет доставлено планируемым способом». Возник даже спор — краткий, но яростный — о том, как писать название греческого города Каламата. Создавалось впечатление, что операция вязнет в болоте мелочей.

Монтегю в типичной для себя манере пытался вставить в письмо малосерьезные пассажи. Он хотел, чтобы Най написал: «Если Вам не слишком трудно, не могли бы Вы попросить одного из Ваших адъютантов прислать мне ящик апельсинов или лимонов? Свежих фруктов тут страшно не хватает, особенно в это время года: купить совершенно ничего невозможно». Начальники штабов это вычеркнули: генерал Най не должен выглядеть попрошайкой. Даже в глазах немцев. Особенно в глазах немцев. Тогда Монтегю сочинил другой вариант: «Как Вы сработались с Эйзенхауэром? Мне кажется, он ничего, с ним можно ладить…» Это тоже забраковали: слишком легкомысленно для генерала. Затем Монтегю предложил пошутить по поводу большой головы генерала Монтгомери, которой он славился: «Вы носите головные уборы прежнего размера или Вы теперь сравнялись с Монти и Вам нужны на пару номеров больше?» Это опять-таки не пропустили. Наконец Монтегю смог-таки втиснуть в концовку письма крохотную шуточку, касающуюся известного обыкновения Монтгомери каждый день издавать приказы, над которым часто посмеивались: «Что стряслось с Монти? От него уже как минимум сорок восемь часов нет приказа». Это пока осталось.

Предельный срок все приближался, Монтегю с его огнеопасным характером уже начал угрожающе дымиться, а с ключевым письмом по-прежнему шла канитель: его кроили, перекраивали, отделывали, приглаживали — потом браковали и начинали заново. В папки один за другим складывались варианты, исписанные все более ядовитыми замечаниями Монтегю.

Наконец начальникам штабов пришла в голову здравая мысль: почему бы не попросить генерала Ная написать письмо самостоятельно? Не будет ли это «наилучшим способом придать письму элемент подлинности»? Арчи Най не был большим мастером слова, но он был хорошо знаком с генералом Александером и, кроме того, знал, как выглядит его собственный стиль. Най прочел все предлагавшиеся варианты, а затем написал свой. Ключевой фрагмент, где упоминался генерал сэр Генри «Джамбо» Уилсон, в то время главнокомандующий союзными силами на Ближнем Востоке, должен был создать впечатление, что Уилсону предстоит возглавить вторжение в Грецию; в письме ложно утверждалось, что Сицилия была избрана как отвлекающая цель для одновременного удара по другому району Средиземноморья; сообщались, кроме того, правдивые сведения о некоторых более обыденных армейских делах — например, о назначении нового командующего гвардейской бригадой и о предложении американцев награждать своей медалью «Пурпурное сердце» британских солдат, служивших вместе с американцами. Помимо прочего, письмо было верным по тону. Монтегю, много недель пытавшийся сфабриковать его самостоятельно, признал, что вариант Ная «наилучшим образом подходит для наших задач». Отвлекающие цели «не упомянуты чересчур в лоб, однако обозначены вполне определенно»; от противника теперь можно ждать, что все остальное он додумает сам — и сядет в лужу.

Беван написал Наю. Он попросил генерала отдать письмо в перепечатку и подписать неводостойкими чернилами, чтобы не возбудить подозрений. «Ваша подпись, сделанная чернилами, может стать неразборчивой из-за контакта с морской водой, поэтому необходимо под Вашей подписью напечатать Ваше полное имя и звание».

Напоследок Беван все-таки сделал одно замечание: «Генерал Уилсон упоминается трижды, и всякий раз по-иному: „Джамбо“, „Джамбо Уилсон“ и „Уилсон“. Может быть, более правдоподобно было бы в первый раз назвать его „Джамбо Уилсон“, а затем — „Джамбо“?»

Най ответил: «Я назвал его по-разному специально (и допустил к тому же пару грамматических небрежностей), чтобы письмо не выглядело составленным чересчур аккуратно. Ведь я, как правило, диктую письма, и при диктовке такое случается сплошь и рядом, поэтому естественнее будет, думаю, так все и оставить». В последний момент Най выбросил шутку про Монти: «Я бы никогда такого не написал… это не был бы я. Могло бы прозвучать фальшиво, и что, собственно, мы выиграли бы, пойдя на подобный риск?» В какой-то момент генерал решил было ввернуть шутку своего собственного сочинения: «Р. S. На днях мы видели Вас в кино, и Коллин сказала, что Вы невероятно похожи на Хайле Селассие!» Генерал Александер действительно немного походил внешне на эфиопского императора, и Наю показалось, что это замечание, «возможно, внесет верный оттенок неофициальности». С другой стороны, генерал Най не обладал чувством юмора и был в достаточной мере реалистом, чтобы это понимать. Окончательный вариант письма уже не содержал никаких шуток. Он отправил его в разведывательную службу, сопроводив запиской: «Теперь дело за Вашими людьми — надеюсь, они обеспечат доставку». Письмо, по мнению Монтегю, «получилось великолепное»:

Письмо играло на всех струнах разом. В нем утверждалось, что планируется не одна атака, а две: армия генерала Уилсона, подчиненного Монтгомери, якобы должна была совершить нападение под кодовым названием «Хаски» на два пункта в Греции; генерал Александер под руководством Эйзенхауэра будто бы готовил свою атаку под кодовым названием «Бримстоун» в Западном Средиземноморье. Отвлекающей целью этой второй операции была названа Сицилия. В письме недвусмысленно говорилось о намерении убедить немцев в неизбежности удара по Сицилии, о том, что созданию такого впечатления будут способствовать десантные учения в Северной Африке и бомбардировки сицилийских аэродромов. На самом деле, конечно, учения и бомбардировки были подготовкой к реальному вторжению на Сицилию. «Хаски» было подлинным кодовым названием этого вторжения; расчет был на то, что, если немцы, прочтя письмо Ная, натолкнутся позднее на какие-либо другие упоминания о «Хаски», они, вполне возможно, решат, что речь идет о нападении на Грецию.