Операция «Фарш». Подлинная шпионская история, изменившая ход Второй мировой войны: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Вначале советские кураторы Айвора Монтегю были от него не в восторге:

Профессор Дж. Б. С. Холдейн был одним из виднейших ученых Великобритании. Отличаясь новаторским мышлением и широким кругозором, он разработал математическую теорию популяционной генетики, предсказал, что ветряки, вырабатывающие водород, заменят ископаемое топливо, объяснил расщепление атомного ядра и получил разрыв барабанной перепонки, экспериментируя с самодельной декомпрессионной камерой: «Хотя пострадавший несколько глуховат, он может выдувать из этого уха табачный дым, что следует считать достижением, полезным для светской жизни». Холдейн был убежденный атеист и коммунист. «Я считаю марксизм верным учением», — заявил он в 1938 году.

Айвор Монтегю подружился с Джеком Холдейном в Кембридже, и вскоре после начала войны он вовлек ученого в «группу Икс». В 1940 году Холдейн работал над проблемами подводного плавания в исследовательском учреждении ВМФ в Госпорте, и в июле он представил Адмиралтейству секретный доклад «О воздействии повышенного давления, углекислого газа и холода», посвященный последствиям для человеческого организма долгого плавания в подводной лодке. Два месяца спустя Кремер докладывал в Москву: «ИНТЕЛЛИГЕНЦИЯ передал нам копию доклада профессора Холдейна Адмиралтейству о его экспериментах, касающихся возможной длительности пребывания человека под водой».

Под настырным руководством Кремера «группа Икс» Айвора Монтегю постепенно расширялась и качество разведданных повышалось. К осени 1940 года Айвор завербовал «три военных источника» и агента под кличкой Барон (вероятно, одного из старших офицеров в секретной службе чехословацкого правительства в изгнании), предоставившего обильные сведения о немецких силах в Чехословакии. Позднее в МИ-5 предположили, что другой завербованный Айвором человек (кличка — Боб) был не кто иной, как будущий профсоюзный лидер Джек Джоунз. В октябре 1940 года Айвор «сообщил, что девушка, работающая в государственном учреждении, увидела в одном из документов, что англичане разгадали какой-то советский шифр». Кремер сказал Айвору, «что это вопрос исключительной важности и что он должен поставить перед группой [Икс] задачу дополнить это донесение подробностями».

К концу 1940 года «группа Икс» стала работать так производительно, что руководство Айвором Монтегю взял на себя глава резидентуры ГРУ в Лондоне — полковник Иван Скляров, советский военный и военно-воздушный атташе (псевдоним — Брион). Расшифрованные донесения «группы Икс» говорят о том, что в Москву шел постоянный поток разведданных военного характера, включая сведения о передвижениях войск, об ущербе от воздушных налетов, техническую информацию от «офицера из Министерства ВВС», данные о производстве танков и иных вооружений, доклады о подготовке Великобритании к возможному немецкому вторжению: «Береговая оборона основана на системе ДОТов, конструкция которых слаба и не учитывает маневренности мощной артиллерии и танковой техники колбасников». Подобная информация представляла огромный интерес для Москвы, но еще больший для Германии, которая тогда активно планировала операцию «Морской лев» — вторжение в Великобританию.

Но самую ценную информацию Айвор Монтегю передал в Москву 16 октября 1940 года после воздушного налета на авиационный завод близ Бристоля: «30 бомбардировщиков и 30 истребителей колбасников использовали радиолуч для полета из Северной Франции».

В предыдущие месяцы точность бомбометания люфтваффе неуклонно возрастала, наводя на мысль, что немцы разработали некую изощренную систему воздушной навигации с использованием радиолучей. Это была так называемая система Knickebein: немецкие бомбардировщики двигались по радиолучу, посылаемому с французской территории, до его пересечения с другим лучом над целью; в этот момент сбрасывались бомбы. Для изучения этой системы и борьбы с ней Черчилль образовал специальный комитет. Проблема получила кодовое название «Головная боль», а контрмеры — разумеется, «Аспирин». Со временем британские ВВС научились «изгибать» радиолучи, тем самым отводя бомбардировщики люфтваффе от намеченных целей: «головная боль» прошла. Но в октябре 1940 года это был очень строго охраняемый секрет, известный лишь горстке руководителей разведки, старших офицеров ВВС и военных специалистов. Таким образом, «группа Икс» теперь добывала информацию на чрезвычайно высоком уровне.

Айвор Монтегю был идеалист, но вел он себя как предатель. Он передавал важные военные секреты не просто другой стране, но такой, которую дружественный пакт связывал с противником Великобритании. Айвор был убежденным антифашистом, и его возмутило бы обвинение в пособничестве нацистам, но его наивная преданность делу коммунизма не знала ограничений. В случае разоблачения он, несомненно, был бы арестован и судим как государственный изменник.

Источником части передаваемых Айвором сведений невольно мог быть его старший брат. Юэн Монтегю знал о политических пристрастиях брата («Он по-прежнему митингует», — писал Юэн жене), но понятия не имел о его шпионской деятельности. Он не подозревал, насколько пристально следят за братом его, Юэна, коллеги из МИ-5. Айвор, со своей стороны, знал, что брат занимает важный пост в военно-морской разведке, и его, несомненно, интересовало содержимое запертого чемоданчика Юэна. Перевесила ли в Айворе рабская преданность партии, подмеченная Троцким, родственные чувства к брату?

Мы, вероятно, никогда не узнаем, шпионил ли Айвор за Юэном, потому что в конце 1942 года поток перехваченных и прочитанных благодаря «Веноне» сообщений резко прервался. Обмен шифровками между лондонской резидентурой и Москвой продолжался вовсю, но содержание их неизвестно. Последнее расшифрованное (частично) послание от Бриона гласит: «ИНТЕЛЛИГЕНЦИЯ сообщил, что его друг, военнослужащий из полка в Ливерпуле, передал [не расшифровано] немецкие учения с участием пикирующих бомбардировщиков [не расшифровано] между Ливерпулем и Манчестером сплошь промышленность…» Это последние внятные слова агента Интеллигенция, что мы можем прочесть.

В 1943 году уже можно было не опасаться того, что советская разведка сама передаст в Берлин сведения, полученные от «группы Икс»: нацистская Германия и Советский Союз сцепились в смертельной схватке. Но Айвор, несомненно, по-прежнему играл в шпионские игры. Германия располагала шпионами внутри советской разведки. Юэн месяц за месяцем разрабатывал самый изощренный за всю войну дезинформационный план. И человеком, который, узнай он об операции «Фарш», с наибольшей вероятностью мог ее провалить, был не кто иной, как его родной брат.

8

Коллекционер бабочек

Чамли и Монтегю были убеждены, что сотворенный ими Уильям Мартин — абсолютно жизненный персонаж. «Мы чувствовали, что знаем его так, как знаешь своего лучшего друга, — писал Монтегю. — Мало-помалу у нас создалось ощущение, что мы знали Билла Мартина с его раннего детства, что нам известна каждая его мысль и вероятный отклик на любое событие, которое может произойти в его жизни».

Тому, что Монтегю и Чамли казалось, будто они знают Билла Мартина, как самих себя, трудно удивляться: ведь созданная ими личность в определенном смысле была их совместным alter ego — тем, чем им бы хотелось быть. Один современник назвал Чамли «неизлечимым романтиком старой школы — школы „плаща и кинжала“». В Билле Мартине он обрел того, кто мог носить плащ и орудовать кинжалом от его имени. Если Чамли был прикован к земле плохим зрением и к письменному столу служебными обязанностями, то Билл Мартин был молодым офицером, который отправлялся на войну, зная, что на родине его ждет любимая девушка. Монтегю однажды написал, что «поступил на флот, чтобы выходить в море, чтобы использовать свой морской опыт, чтобы драться». Билл Мартин был тем боевым морским офицером, каким он, Монтегю, не был. Но Юэн Монтегю продвинул свое отождествление с Биллом Мартином еще несколько дальше.

«Юэн жил в этой роли, — вспоминает Джин Лесли. — Он был Уилли Мартином, а я была Пам. Так уж был устроен его ум». Юэн (в роли Билла) начал ухаживать за Джин (в роли Пам) всерьез. Он водил ее в клубы, в кино, в рестораны. Он дарил ей подарки, драгоценности; на память от «Билла» он презентовал ей форменный воротничок Королевской морской пехоты.

«Он без конца писал мне письма от имени Билла». Некоторые из писем от вымышленного жениха Джин сохранила. Это необычайное свидетельство об одном из самых странных любовных романов, какие можно себе представить, о совершенно неожиданных путях проникновения вымысла в жизнь. Судя по всему, Джин Лесли отнеслась к ухаживаниям Монтегю (или, скорее, Билла Мартина) достаточно благосклонно. Она сделала увеличенную копию той фотографии в купальнике и подарила ее Монтегю, снабдив надписью: «Пока смерть нас не разлучит. С любовью. Пам». Монтегю написал в ответ:

Юэн Монтегю, конечно, принадлежал к КВМДР — Королевскому военно-морскому добровольческому резерву. Фотографию Пам он поместил на свой туалетный столик на Кенсингтон-Корт.

Монтегю с 1940 года жил в разлуке с женой, если не считать одной краткой встречи в 1941 году в Америке, куда его посылали установить связь с ФБР. В письмах к жене Юэн открыто упоминал о своих свиданиях с молодой женщиной, проживавшей в «Вязах» в Хэмпстеде, хотя он ни разу не назвал Джин Лесли по имени. «Девушка из „Вязов“ — одна из секретарш „Тара“ Робертсона, очень симпатичная, очень умная, — писал он Айрис. — Среди ее приятных качеств — то, что она прекрасная слушательница». В другом письме он заметил: «Она была очень сильно связана с одной из сторон моей деятельности». Айрис к тому времени уже поднимала вопрос, не вернуться ли ей с детьми в Великобританию. 15 марта 1943 года Юэн написал ей: «Я пригласил девушку из „Вязов“ ужинать, а потом мы ходили в „Асторию“ смотреть „Победу в пустыне“». И в том же письме он замечает: «Я определенно считаю, что возвращаться тебе пока не следует».

Если Айрис испытывала подозрения по поводу отношений мужа с неназванной женщиной, связанной с Юэном по роду «деятельности», то она не была одинока в этих подозрениях. Монтегю позднее утверждал, что он для того поставил фотографию «Пам» с нежной надписью на свой туалетный столик, чтобы посмотреть, как на это отреагирует его излишне любопытная мать. Не уберет ли она снимок? «Если бы мама и вправду принялась распоряжаться моими вещами, это стало бы последней каплей. Это единственный раздражающий меня поступок, которого она пока не совершала». Леди Суэйдлинг обратила-таки внимание на фотографию и потребовала от сына объяснений. «Я честно ответил ей, что это памятка кое о чем, что я делал… Откровенно говоря, не знаю, как она истолковала мои слова!»

Мать Монтегю принялась слать невестке в Нью-Йорк зашифрованные сигналы тревоги: «писала, что, по ее мнению, Айрис должна вернуться домой, как только позволит работа».

Отнюдь не исключено, что отношения между Юэном Монтегю и Джин Лесли были всего лишь романтическим притворством, шутливой игрой в флирт. Позднее, когда Айрис увидела фотографию и прочла горячую надпись, Монтегю стал ее уверять, что это была шутка, отголосок разведывательной операции и что между ним и Джин (как и между его и Джин alter ego) ничего не было. Возможно, жена ему поверила. Возможно, он сказал ей правду.

Сотворение личности майора Уильяма Мартина, сопровождавшееся флиртом с его невестой, было самой приятной частью задачи. Намного труднее — и намного важнее — было создать документальные свидетельства, которые немцам предстояло найти на его трупе. Если ложные сведения будут поданы чересчур в лоб, немцы распознают обман; если «перетончить» — они могут не понять намека. И каким должен быть уровень участников этой дезинформации? Майора Мартина предполагалось представить кадровым офицером, чей самолет потерпел катастрофу по пути из Великобритании в Гибралтар. Он не мог иметь при себе боевых приказов или планов операций, поскольку такие документы ни за что не доверили бы курьеру, а переслали бы дипломатической почтой. Более того, сообщение, содержащее совершенно секретную информацию, скорее всего, отправили бы радиошифровкой. Поэтому решили, что фальшивые сведения будут содержаться в частных письмах одних офицеров другим, причем офицеры должны быть достаточно высокопоставленными, чтобы противник принял эти сведения всерьез. Тут нужны были имена, хорошо известные немцам. Послание из Лондона в Алжир от одного малозначащего штабного офицера другому «не имело бы должного веса». Задача, как ее видел Монтегю, заключалась в «фабрикации документов такого уровня, чтобы они имели стратегический эффект, причем даже после долгого и всестороннего их изучения недоверчивыми и хорошо натренированными умами, изначально настроенными весьма скептически». Еще сложнее было решить, в какие выражения облечь дезинформацию. Если Сицилия будет названа фиктивной, отвлекающей целью, но немцы распознают обман, то они поймут, что Сицилия — цель реальная. Вместо того чтобы ввести противника в заблуждение, операция откроет ему глаза.

Монтегю подошел к фабрикации писем так, словно участвовал в судебном процессе и намеревался ввести противную сторону в заблуждение, подсовывая ей специально подобранные ложные улики. Это была, вспоминал он позднее, «голубая мечта адвоката-мошенника». Он определил три главных принципа, на которых должно было основываться написание письма или писем:

1. Отвлекающая цель [т. е. Греция, Сардиния или и то и другое] должна быть мимоходом, но вполне определенно обозначена как реальная.

2. Два других места должны быть обозначены как отвлекающие цели, одно из них — Сицилия, а второе добавляется для того, чтобы немцы, если они распознают обман, не сосредоточили внимание только на Сицилии.

3. Письмо должно быть неофициальным, «для доставки офицером лично», но не таким, какие пересылаются дипломатической почтой; оно должно содержать замечания личного характера и следы личной дискуссии или указания на договоренность, из-за которой послание не идет по обычным каналам связи.

Монтегю набросал первый вариант: письмо от генерала сэра Арчибальда («Арчи») Ная, вице-шефа имперского Генштаба, генералу сэру Гарольду Александеру в Тунис. Най был в курсе всех военных операций. Александер командовал 18-й группой армий, находясь в подчинении у генерала Дуайта Эйзенхауэра. Два британских генерала хорошо знали друг друга и занимали достаточно высокие посты, чтобы быть полностью осведомленными о стратегических планах. Гарольд Александер доблестно воевал в Первой мировой войне, но многие считали его человеком небольшого ума. Один соратник даже назвал его (не вполне справедливо) «деревянной башкой». Вместе с тем он был воплощением британской воинской дисциплины и бодрости; прямой, собранный, он всегда выглядел «так, словно только что побывал в парной бане и у массажиста, хорошо позавтракал и получил письмо из дома». Что более существенно, он был, вероятно, самым известным британским военачальником после Монтгомери, и позднее именно ему Эйзенхауэр поручил командовать наземными силами на Сицилии. Немцы мгновенно должны были понять, кто это такой и насколько он важен.

Генерал сэр Гарольд Александер, командир наземных сил союзников, который обычно выглядел так, «словно только что побывал в парной бане и у массажиста, хорошо позавтракал и получил письмо из дома».

Черновик, написанный Монтегю, был непринужденным дружеским посланием одного члена высшего командования другому, где намерения союзников не были обрисованы прямо, но имелись важные замечания, брошенные вскользь, которых внимательный читатель не мог не заметить. Были упомянуты некие споры о том, что выбрать в качестве отвлекающей цели — Сицилию или Марсель; говорилось о выборе мест для высадки на Сардинии. Кроме того, письмо содержало малосодержательную болтовню об американских союзниках («Станет ли Эйзенхауэр двигаться вперед со своей скоростью?»), привет от общего друга («Наилучшие пожелания от такого-то» [назван один из генералов]) и беззаботное подшучивание над самодовольством Монтгомери, выигравшего битву под Эль-Аламейном.