Операция «Фарш». Подлинная шпионская история, изменившая ход Второй мировой войны: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Примерно в 1919 году, когда Глину было девять или десять, здоровье отца стало ухудшаться — вероятно, из-за отдаленных последствий сифилиса и ущерба для легких, причиненного тремя с лишним десятками лет подземной работы. Вскоре от «старческой немощи и слабоумия» умерла бабушка Глина. Вообще в медицинской истории семьи проблемы с психикой были нередким явлением. Томас Майкл начал натужно кашлять и по нескольку раз в день сильно потеть. Его грудь с правой стороны делалась все более впалой.

В начале 1924 года Майкл вынужден был уйти с работы, и семье пришлось жить на пособие от Понтипридского союза — второй по величине местной организации в Британии, оказывавшей помощь бедным. Некоторое время семья не имела жилья, и ей пришлось тесниться в одной комнате в благотворительном приюте Ллуйнипиа-Хоумз. Понтипридский союз платил мужу и жене 23 шиллинга в неделю и еще по 2 шиллинга на каждого ребенка. Таким образом, семья из пяти человек теперь перебивалась всего на фунт и 9 шиллингов в неделю. Томас Майкл, согласно медицинскому заключению, страдал «меланхолией», был «в помраченном и очень угнетенном состоянии», быстро терял в весе и хрипло, мучительно кашлял.

Перед самым Рождеством 1924 года Томас Майкл ударил себя в шею ножом для разделки мяса. Его быстро отвезли в Бридженд, в психиатрическую больницу графства. Там рану промыли и зашили. Как психически, так и физически Томас Майкл был уже полной развалиной, он харкал кровью и страдал «глубокой депрессией». В пятьдесят один год он выглядел на восемьдесят. Перси Хокинз, младший медик больницы, описал его так: «Волосы седые, редкие. Зрачки несколько несимметричные, на свет реагируют сужением. Язык покрыт сухим белым налетом. Зубы сильно разрушены кариесом. Худоба свидетельствует о недоедании. Пациент сильно кашляет и отхаркивает много мокроты, по ночам обильно потеет». Болезнью у него были затронуты оба легких.

Поначалу Томасу вроде бы стало лучше. Он начал разговаривать вполне рационально, обращать внимание на то, что его окружало. Но 13 марта он заболел гриппом, который перешел в бронхопневмонию с «лихорадочной температурой, обильной и зловонной мокротой»; больной был «очень слаб и угнетен». Он перестал есть. 31 марта Томас Майкл умер.

Глиндур Майкл, которому тогда было шестнадцать, видел, как его отец превратился из крепкого шахтера в разбитое болезнью, жалкое существо. Он видел, как отец попытался перерезать себе горло, а потом угас в психиатрической больнице. Глин родился в бедной семье. Теперь он был нищим. Возможно, он уже страдал душевным заболеванием. Когда Томаса Майкла похоронили в общей могиле на кладбище в деревне Трило и пастор Оувертон отслужил заупокойную службу, Глин Майкл расписался в кладбищенской книге неверной рукой, делая кляксы и не используя заглавных букв.

Овдовевшая Сара с троими младшими детьми поселилась в крохотной квартирке на одной из окраинных улиц Трило. Теперь она полностью зависела от благотворительной помощи. Но спрос на благотворительность в упадочных угольных районах Южного Уэльса был так велик, что Понтипридский союз фактически обанкротился. Через год после смерти Томаса Майкла министр здравоохранения Невилл Чемберлен заявил в парламенте, что Понтипридский союз допустил перерасход в 210 тысяч фунтов и что деньги далее будут ему предоставляться лишь «при условии, что размер вспомоществования будет уменьшен». А после начала Великой депрессии экономическое положение Южного Уэльса из плохого превратилось в катастрофическое. Глин подрабатывал то садовником, то разнорабочим, но возможностей было немного.

На момент начала войны в 1939 году Сара и Глин Майкл по-прежнему жили по адресу Трило-Роуд, 135. Обе единоутробных сестры Глина и его сестра Дорис вышли замуж за шахтеров и зажили своими семьями. Его младший брат также покинул дом. Глиндура признали негодным к военной службе, что свидетельствует о физическом или, скорее, о психическом нездоровье. 15 января 1940 года мать Глина умерла в своей постели от сердечного приступа и аневризмы аорты. Сара была единственной, кто оказывал ему душевную поддержку. 16 января Глиндур Майкл расписался в свидетельстве о ее смерти, похоронил ее рядом с отцом на местном кладбище — и исчез. Страна, которая вела войну, не так уж много внимания могла уделить бездомному, обездоленному и, скорее всего, психически нездоровому человеку.

Бентли Перчас часто удивлялся, почему люди приезжают в столицу умирать. Более четверти смертей, которые он расследовал, составляли самоубийства, причем многие покончившие с собой не были лондонцами. Какая сила, размышлял он, «толкает мужчин и женщин в Лондон сводить счеты с жизнью? Надежда, что в огромной столице еще одна трагедия пройдет незамеченной? Желание избавить родных и друзей от потрясения, которое они неизбежно испытали бы, совершись самоубийство у них под боком?». В отстраненно-научном плане Перчас был озадачен: «Его по-прежнему удивляло, что из умерших, оказавшихся в его морге, столь многие были при жизни совершенно одиноки и теперь никого не интересуют».

Как и когда Глиндур Майкл прибыл в Лондон — неизвестно. Зимой 1942 года он обретался в «дешевых меблирашках» на западе Лондона, но временами он, судя по всему, ночевал в заброшенных зданиях. Похоже, он получал какое-то лечение в психиатрической больнице. Он был чисто выбрит, и это свидетельствует, что у него была бритва и что он жил в таком месте, где ею можно воспользоваться.

26 января 1943 года Майкла нашли в заброшенном складе около вокзала Кингс-Кросс и доставили в больницу Сент-Панкрас в состоянии тяжелого химического отравления. Как явствует из рабочих записей сэра Бернарда Спилсбери, самоубийцы в Британии военных лет находили для того, чтобы отравиться, самые разнообразные способы: в дело шли лизол, камфара, опиум, карболка, соляная кислота, спирт, хлороформ и каменноугольный газ. Майкл проглотил крысиный яд — вероятно, «Убийцу вредителей» фирмы «Баттл», пасту с чрезвычайно токсичным белым фосфором. Был сделан вывод, что Майкл принял яд намеренно. Его отец пытался покончить с собой, а тяга к самоуничтожению, увы, нередко передается по наследству. Не исключено, однако, что отравление было случайным. Крысиным ядом обычно мазали черствый хлеб и другие остатки пищи; фосфор светился в темноте, грызуны шли как на свет, так и на запах. Вполне возможно, что Майкл съел испорченную и отравленную пищу, потому что был голоден.

Смерть вследствие отравления фосфором — ужасная смерть: кислота, имеющаяся в пищеварительной системе, реагирует с фосфидом, и выделяется ядовитый газ фосфин. Патологический процесс отчетливо делится на три стадии. Спустя считаные минуты из-за воздействия фосфора на пищеварительный тракт у жертвы начинаются тошнота и рвота, следом возникают припадки безумия, судороги, беспокойство, конвульсии, неутолимая жажда и два особенно неприятных симптома, характерные именно для отравления фосфором: «дымящийся стул» и «чесночное дыхание». Вторая стадия, которая начинается примерно через сутки после попадания яда в организм, характеризуется сравнительным спокойствием: симптомы ослабевают. На третьей стадии непоправимо поражается центральная нервная система, возникает желтуха, больной впадает в кому, отказывают почки, сердце, печень, и наступает смерть. Несчастному Глиндуру Майклу, чтобы умереть, понадобилось два дня с лишним, и на второй стадии сознание у него было достаточно ясное, чтобы сказать медикам, кто он такой и что он проглотил. Смерть была зафиксирована 28 января 1943 года.

Тридцатичетырехлетний Глиндур Майкл, можно сказать, провалился в одну из трещин общества времен войны, имевшего много других забот. Одинокий человек, незаконнорожденный и, вероятно, малограмотный, не имеющий ни денег, ни друзей, ни семьи, он умер необласканным и неоплаканным — но не сказать, что незамеченным.

Как только тело Глиндура Майкла попало в сент-панкрасский морг, Бентли Перчас сообщил Юэну Монтегю, что в его распоряжении имеется «кандидатура» и что труп «будет храниться в холодильнике, пока мы не будем готовы его взять».

Перчас провел краткое дознание, исход которого был предрешен. При подозрении на отравление коронер обычно назначает вскрытие, чего в данном случае по очевидным причинам сделано не было. Перчас охарактеризовал Майкла как «душевнобольного»; это предполагает, что он при жизни был официально признан таковым и проходил лечение. В свидетельстве о смерти, основанном на результатах дознания, было написано: «разнорабочий без определенного места жительства». Причина смерти определялась так: «Отравление фосфором. Принял крысиный яд с целью самоубийства, страдая психическим расстройством». В регистрационное бюро Перчас сообщил, что труп для похорон «вывезут за границу».

Частным порядком Монтегю получил от коронера более подробные сведения. Погибший, сказал Перчас, принял «минимальную дозу» крысиного яда. «Доза не была достаточной, чтобы убить его сразу, и единственным последствием отравления стало нарушение работы печени, от которого он и умер через некоторое время». В теле любого человека, по словам коронера, обычно имеются следы фосфора, и «фосфор не из тех ядов, что легко выявляются спустя длительное время, как мышьяк, проникающий в корни волос и т. д., или стрихнин». Крысиный яд в данном случае оставит мало свидетельств о причине смерти — «разве что небольшие следы химического воздействия на печень». После того как труп побывает в воде, для определения причины смерти понадобится «весьма квалифицированный криминалист — химик и медик, которому, чтобы прийти к тому или иному выводу, нужно будет изучить химический состав каждого органа». Любитель пари, Перчас готов был «поставить крупную сумму на то, что никому не удастся определить причину смерти с достаточной определенностью, чтобы отвергнуть предположение о гибели от утопления или шока после авиакатастрофы над морем».

Чтобы получить второе, еще более весомое суждение, Монтегю снова обратился к сэру Бернарду Спилсбери, крупнейшему в мире специалисту по судебной химии и медицине. Они опять встретились в клубе «Джуниор Карлтон». Вердикт сэра Бернарда был таким же сухим, как его херес: «Испанского вскрытия вам бояться нечего. Чтобы определить, что молодой человек погиб не из-за падения самолета в море, нужен патологоанатом моего уровня — а таких в Испании нет».

Ответ Спилсбери был характерным для него. Характерно самоуверенным, характерно лаконичным и вдобавок, что все явственнее отличало высокомерные заявления сэра Бернарда, характерно не внушающим доверия. Ибо сэр Бернард Спилсбери уже не был тем оракулом криминалистики, что в прежние времена. Он начал совершать ужасные ошибки; ни о какой непогрешимости и речи не могло идти. В наши дни даже его заключение по делу Криппена вызывает сомнения. Абсолютно убежденный в собственной правоте и непоколебимый в своих предубеждениях, Спилсбери помог отправить на виселицу 110 человек. Некоторые из них, как стало ясно впоследствии, были невиновны. Его теории и предвзятые суждения все чаще заслоняли реальную картину, что ярче всего продемонстрировало дело Нормана Торна, приговоренного к смерти за убийство своей возлюбленной. Женщина почти наверняка покончила с собой, и улики были в лучшем случае противоречивыми, но заключение Спилсбери, несмотря на волну протестов против отправки на виселицу, возможно, невинного человека на основании единоличной «экспертизы», было недвусмысленным. «Я — мученик спилсберизма», — сказал Торн незадолго до казни.

К 1940-м годам репутация Спилсбери начала ухудшаться; его брак разваливался, ум утратил остроту. Прославленное обоняние притупилось. Он был переутомлен и в 1940 году перенес небольшой удар. Гибель сына во время немецкого авиационного налета подействовала на него очень сильно. Его ответам на вопросы Монтегю присущи все особенности позднего периода сэра Бернарда Спилсбери: они категоричны, но ненадежны и чреваты очень большими опасностями.

Вопрос о том, утонул человек или умер по какой-либо иной причине, — одна из старейших и труднейших судебно-медицинских проблем. Щекотливая тема подозрительных смертей в воде затрагивается, в частности, в книге китайских медиков XIII века «Смывание злодейств». Даже сегодня медицинское сообщество не имеет общепринятых диагностических тестов для проверки гипотезы об утоплении. Не кто иной, как Спилсбери, подробно изучал патологию утопления, занимаясь знаменитым делом 1915 года о «невестах в ванне», когда Джордж Джозеф Смит, мошенник и двоеженец, был обвинен в убийстве как минимум трех своих жен. В каждом случае жертву находили в ванне. Спилсбери эксгумировал тела и постарался доказать, что женщины умерли не по естественным причинам. В суде ему понадобилось всего двадцать минут, чтобы убедить присяжных, что можно убить человека и не оставить на нем следов насилия, внезапно погрузив его в воду во время купания. Смит был повешен.

Занимаясь этим делом, Спилсбери подробно изучил симптомы утопления: мелкая белая пена (champagne de mousse) в легких и на губах; мраморный вид и распухшее состояние легких из-за вдыхания воды; большое количество воды в желудке; посторонние субстанции (например, рвота или песок) в легких; кровоизлияния в среднее ухо. Утопленник умирает в отчаянной борьбе за воздух, из-за которой у него часто наблюдаются синяки, повреждения мышц шеи или плеча. На теле Глиндура Майкла, погибшего не в воде, а на больничной койке, под сильным действием успокоительных средств, никаких подобных признаков не было. С другой стороны, у всякого, кто умер от отравления фосфором, сколь бы малой ни была доза, должны наблюдаться желтизна кожи и, вероятно, ожоги желудка, а также существенные следы наличия фосфора в организме, научно вполне распознаваемые в 1943 году.

Прославленный судебный медик не обследовал тело Глиндура Майкла. Сэр Бернард, как он привык, высказал мнение с высоты своего авторитета и держался его, несмотря ни на что.

Ошибочным было и самодовольное утверждение Спилсбери, будто в Испании нет квалифицированных патологоанатомов. Если бы тело обследовал только сельский врач, инсценировка могла бы пройти незамеченной; но ведь предполагалось, что труп и документы при нем будут переданы немцам, а в Испании был по крайней мере один высококлассный патологоанатом, работавший на немецкую разведку и способный распознать обман так же быстро, как сам Спилсбери, если не быстрее. Так что слова Спилсбери, принятые Монтегю на веру, на самом деле ничего не гарантировали; напротив, они были чреваты колоссальным риском. В случае неудачи счет жертвам спилсберизма пошел бы на тысячи.

Монтегю впоследствии утверждал, будто человек, чье тело было использовано в операции, «умер от пневмонии, вызванной простудой»; будто с родственниками его связались и объяснили им, что тело необходимо для «подлинно достойной цели»; наконец, будто они дали разрешение «на том условии, что я никогда не разглашу, кому это тело принадлежало». И то, и другое, и третье было неправдой. Монтегю и Чамли, само собой, «лихорадочно принялись выяснять, каково его прошлое и какие у него остались родственники», — но только чтобы убедиться, что никакого особенного прошлого у Глиндура Майкла не было и что родственники, какие у него имелись, вряд ли будут создавать проблемы, задавая лишние вопросы. Сары не было в живых. У Майкла были сестра, брат и две единоутробные сестры — все они по-прежнему жили где-то в Уэльсе. Они явно не очень интересовались братом при жизни, и было маловероятно, что они станут особенно интересоваться им после смерти. Так или иначе, с ними никто не связывался. Более того, даже не было выяснено, где они находятся. В неопубликованной черновой рукописи Монтегю писал: «Весьма тщательные поиски, даже более тщательные, чем обычно (ввиду наших предложений), не выявили ни одного родственника». Монтегю не раскрыл для публики личность Глиндура Майкла. Однако изъять имя Майкла из всех официальных документов было не в его власти, и после смерти Монтегю остались его бумаги, которые также способствуют идентификации. В одном из писем Монтегю назвал Глиндура Майкла никчемным человеком; его родственники, пишет он, «недалеко от него ушли… при жизни этот человек ничего полезного ни для кого не сделал — только его тело сослужило полезную службу после его смерти». Да, жизнь Майкла была короткой и несчастливой; он был мало на что годен, но какие шансы предоставила ему жизнь? Посмертно он оказался годен очень даже на многое.

Бентли Перчас предупредил, что запас времени ограничен. Труп нельзя было заморозить, чтобы полностью остановить разложение, потому что жидкости внутри тела, превращаясь в лед, расширились бы, повреждая мягкие ткани, и после разморозки эти повреждения были бы очевидны. В морге округа Сент-Панкрас имелся один «очень мощный холодильник», который можно было установить на 4 градуса по Цельсию; такая температура существенно замедляет разложение, но не прекращает его полностью. Труп Глиндура Майкла уже начал гнить. Использовать его, сказал Перчас, «надо не позднее чем через три месяца».

Прежде чем официально начать операцию, ей необходимо было присвоить новое кодовое название. На предварительной стадии название «Троянский конь» было приемлемо, но, если бы на него наткнулся какой-нибудь немецкий агент, мысль о той или иной военной хитрости возникла бы у немцев сама собой. Кодовыми именами занимался межведомственный комитет по безопасности, и они охватывали практически все аспекты войны: фальшивыми названиями и кличками маскировались нации, города, планы, районы, военные части, боевые операции, дипломатические встречи, места, люди (в том числе, конечно, агенты). В теории эти кодовые названия должны были носить нейтральный характер и не поддаваться расшифровке: для посвященных — своего рода скоропись, для непосвященных — бессмыслица. Печатались списки кодовых названий, выбранных наугад и расположенных блоками по десять слов в алфавитном порядке; затем по мере необходимости эти названия присваивались случайным образом. Через полгода кодовые названия теряли силу, но могли быть присвоены чему-то другому и использованы заново — сознательная уловка, чтобы «замутить воду».

Черчилль придерживался весьма определенной политики в отношении кодовых названий крупных операций: «Не следует давать им легкомысленных названий — таких, как „Фокстрот“ или „Суматоха“, — постановил премьер. — Здравый ум без труда отыщет сколько угодно благозвучных названий, которые не раскрывали бы характера операции и не заставляли бы вдов и матерей говорить, что муж: или сын погиб во время операции „Фокстрот“ или „Суматоха“».

Однако правило, требовавшее от кодовых названий бессмысленности, постоянно нарушалось на протяжении всей войны обеими сторонами: для разведчиков соблазн присваивать своим самым секретным планам шутливые или значащие названия был почти непреодолимым. Агент Тейт получил этот псевдоним потому, что был похож на эстрадного артиста Гарри Тейта; уголовника Эдди Чапмена нарекли Зигзагом, потому что никто не мог быть уверен, куда он повернет в следующий момент; Сталину присвоили кодовое имя Glyptic («Вырезанный из камня»). Немцы грешили в этом плане еще сильнее. Свою радарную систему дальнего обнаружения они назвали «Хеймдалль» по имени древнескандинавского бога, способного видеть на огромном расстоянии; планировавшееся вторжение в Великобританию получило кодовое название «Морской лев» (весьма прозрачный намек и на королевский герб со львами, и на морской характер операции).

Монтегю едко прохаживался по поводу «глупости» абвера, пользовавшегося столь прозрачными кодовыми названиями: Великобританию, указывал он, они именовали Golfplatz («Поле для гольфа»), Америку — Samland («Страна Дяди Сэма»). Но теперь он нарушил свое собственное правило — выбирать кодовые названия так, чтобы «из них нельзя было сделать никаких выводов», — и взял название, уже использованное в 1941 году для одной операции по минированию и теперь свободное.

Так план «Троянский конь» стал операцией «Фарш». Ничего случайного в выборе названия не было. Многочисленные разговоры о трупах возымели на Монтегю свое действие, и его чувство юмора «стало к тому времени довольно-таки мрачным»; кодовое название, намекающее на крошево, на мертвое рубленое мясо, показалось ему весьма подходящим и «хорошим предзнаменованием». Опасаться, что горе матери, потерявшей сына, усугубится из-за легкомысленного и бестактного названия операции, было нечего: разработчики плана прекрасно знали, что в случае Глиндура Майкла горевать некому.

Еще до того, как Бентли Перчас завершил дознание, Чамли и Монтегю начали составлять официальное предложение шефам разведки. 4 февраля, всего через неделю после смерти Майкла и в тот самый день, когда дознание было окончено, они представили предварительный проект операции «Фарш» комитету «Двадцать»: «Эта операция предлагается ввиду того факта, что противник почти наверняка получит сведения о подготовке какого бы то ни было наступления, исходящего из Северной Африки, и постарается выяснить, куда оно будет направлено».