Операция «Фарш». Подлинная шпионская история, изменившая ход Второй мировой войны: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Монтегю считал, что нашел верный подход, что в письме сотворена именно такая смесь «чисто личного с неофициально-служебным», какая нужна. Он был очень доволен результатом. Однако его непосредственные начальники — нет. Лондонский контрольный отдел (ЛКО) — комитет, осуществлявший общее руководство дезинформацией, — предложил менее амбициозный план, заявив, что «письмо должно касаться военных вопросов частного характера и уровень корреспондентов не должен быть высоким». 11 марта Джонни Беван, глава ЛКО, вылетел в Алжир для встречи с Дадли Рэнджелом Кларком, отвечавшим за дезинформационные аспекты операции «Хаски» — вторжения на Сицилию. Кларк тоже считал, что операция «Фарш» метит слишком высоко. Он предложил привести в письме лишь фальшивую дату планируемого вторжения и ничего не говорить о его месте.

В течение последующего месяца письмо не раз пересматривалось, переписывалось, исправлялось: старшие офицеры разведки, начальники штабов, другие чины — все хотели внести свою лепту. Если тебе пришла в голову хорошая мысль, то одна из опасностей, которыми это чревато, состоит в том, что сообразительные люди, видя, что мысль хороша, лезут поучаствовать. Как и большинству романистов, Монтегю не нравился процесс редактирования. Ему не нравилось разжижение замысла. Ему не нравилось, что начальники, используя преимущество в звании, портят план, в который он вложил столько времени, сил и души. И, самое главное, ему не нравился Джонни Беван.

В прошлом Монтегю поддерживал Бевана — обходительного, рафинированного начальника ЛКО. Но в напряженной, спертой атмосфере военного дезинформационного планирования их отношения быстро стали натянутыми. Вскоре после назначения Бевана они начали пикироваться, затем пошли более серьезные расхождения, и вылилось все в грандиозное столкновение личностей. Беван получал зловредное наслаждение, помыкая Монтегю; тот отвечал едким презрением. В начале марта, в самый разгар дискуссий о форме, которую должна принять операция «Фарш», Монтегю пошел на Бевана в открытую, обвиняя его в некомпетентности, лживости, неэффективности и «почти полном незнании того, как работает немецкая разведка и чему она готова поверить».

Когда Монтегю закусывал удила, его не так-то просто было остановить. Беван, утверждал он, «почти не обладает опытом какой бы то ни было дезинформационной деятельности. Да, он приятен в общении, располагает к себе и хорошо умеет себя подать. Но ум у него отнюдь не первоклассный. Да, он может весьма эффектно изрекать такие звучные банальности, как „Мы хотим сохранить немцев как часть Запада“… Я убежден, что никакое накопление опыта ему не поможет. Все прочие сотрудники Лондонского контрольного отдела либо непригодны к этой работе (соответствующих навыков никто из них совершенно не имеет), либо обладают очень слабыми умственными способностями».

В таком же духе — еще несколько страниц. Эта словесная атака не укладывалась ни в какие рамки по форме и была несправедлива по существу: ум у Бевана был такой же острый, как у Юэна Монтегю. Свою докладную записку с нападками на Бевана Монтегю распространил среди руководства военно-морской разведки; его коллеги, видимо, поняли, что он просто выпускает пар, и не дали документу выйти за пределы BMP, что было правильно, поскольку, дойди жалобы Монтегю до ушей Черчилля, который безоговорочно верил в Бевана, Монтегю вполне мог бы вылететь с должности. Некоторые расценили неприятие Бевана Юэном Монтегю как проявление неудовлетворенных амбиций, как удар в спину. Скорее, однако, это была болезненная реакция законченного перфекциониста на то, что он воспринимал как порчу его кровного детища, — реакция, которую усиливала его глубокая тревога из-за слабого и невнятного, по его мнению, отклика на развитие ситуации в Средиземноморье.

В конце февраля специалисты из Блетчли-Парка расшифровали послание нацистского Верховного командования немецкому командованию в Тунисе с оценкой положения в Средиземноморье: «Из поступающих донесений, касающихся намерений англичан и американцев высадить десант, ясно, что противник в широких масштабах использует дезинформацию. Тем не менее в марте следует ожидать довольно массированной высадки войск. Наиболее вероятным театром военных действий представляется Средиземноморье, и можно предполагать, что первой операцией будет атака на один из крупных островов, из которых на первом месте по вероятности идет Сицилия, на втором Крит, на третьем Сардиния или Корсика».

Немцы не только предвидели операцию по дезинформации, но и правильно определили намеченную цель, и, чтобы изменить их мнение, времени оставалось все меньше. «Противник теперь признал Сицилию наиболее вероятной целью нашего удара, и отвлечь от нее его внимание будет трудно», — предупреждал Монтегю. «Гораздо легче убедить немцев, что мы собираемся атаковать X, чем разубедить их в нашем намерении атаковать Y, если они в это намерение уже поверили». Ему казалось, что Беван бездействует: «У него до сих пор нет никакого плана дезинформации для операции „Хаски“… почему даже сейчас, спустя недели после того, как было принято решение о „Хаски“, у нас нет даже чернового плана дезинформации, не говоря уже о плане, который был бы одобрен и начал выполняться?» Операция «Фарш» продвигалась вперед, но, если она не достигнет цели, «наши попытки обмануть немцев какими-либо своими действиями потерпят полный провал». Англо-американские войска готовились нанести удар там, где немцы ждали удара. Великобритания и ее союзники, предупреждал Монтегю, находились «в очень опасном положении».

Он написал еще одну докладную записку, на сей раз «Тару» Робертсону, более сдержанную, но решительно отвергающую идею Бевана о фабрикации письма, касающегося лишь «военных вопросов частного характера»: «Будет невероятно жаль, если мы опустим письмо на низкий уровень. У меня нет ощущения, что такое письмо произведет впечатление на абвер или на оперативное начальство».

Пока Монтегю воевал с Беваном и продолжались ожесточенные споры о содержании писем, решался и другой вопрос — где именно труп офицера должно выбросить на берег. Бросив короткий взгляд на Португалию и на южное побережье Франции, разработчики операции вновь устремили взоры на Испанию. Посольства в Мадриде имелись и у Великобритании, и у Германии, но прогерманские и антибританские настроения в Испании были сильны, особенно среди военных и чиновников. По наблюдению одного сотрудника МИ-5, некоторые части испанской государственной машины фактически были на службе у немцев: «Регистрационные службы испанской полиции и сотрудники Сегуридад [службы безопасности] получили распоряжения помогать немцам во всем, что им необходимо; решения о выдаче или невыдаче испанским гражданам заграничных паспортов принимались согласно немецким указаниям. Испанская печать и радио контролировались немцами. Испанский Генштаб сотрудничал с ними по максимуму. Испанская дипломатическая почта была к услугам немцев по первому требованию». Если сфабрикованные документы попадут в Испании в правильные руки, они почти наверняка будут переданы немцам. Но Испания — страна непредсказуемая, многие испанцы были решительно настроены против нацистов. Наихудший вариант — если труп с бумагами попадет в руки тех, кто сочувствует Великобритании, и они вернут всё британцам нетронутым и непрочитанным. Поэтому возник вопрос: какая часть испанского побережья самая прогерманская?

Капитана Алана Хиллгарта, военно-морского атташе посольства в Мадриде и главу британской разведки в Испании, телеграммой попросили прислать в Лондон заслуживающего доверия сотрудника для срочного совещания. Сальвадор Аугустус Гомес-Беар, официальный помощник Хиллгарта, сойдя с самолета в Лондоне, немедленно прибыл в Адмиралтейство и был препровожден в комнату № 13.

Гомес-Беар, носивший, как было широко известно, прозвище Дон, был англо-испанцем из Гибралтара и прекрасно чувствовал себя в обеих культурах. Британский гражданин, он имел большой личный доход, говорил на чистом аристократическом английском и демонстрировал безукоризненные для неангличанина английские манеры и привычки. Он играл в бридж с Яном Флемингом в Портленд-клубе и готов был играть в гольф в любое время года. Но в Испании он был испанцем — смуглым, говорившим с южным акцентом, неотличимым от местных жителей. В 1914 году, будучи студентом-медиком в Филадельфии, он записался добровольцем в британскую армию и провел два года в окопах, после чего поступил в Королевский летный корпус. Во время гражданской войны в Испании он «работал в военной разведке в пользу армии Франко». Гомес-Беар мог проникать в места, недоступные для англичан; «испанец для испанцев и англичанин для англичан, он служил Англии так усердно и добросовестно, как не мог бы ей служить никакой простой англосакс». Хиллгарт принял его на службу в 1939 году, первоначально предложив ему звание капитана морской пехоты «из-за его огромных летчицких усов». Ему присвоили звание лейтенанта-коммандера КВМДР, взяв с него обещание побриться и посмотрев сквозь пальцы на «почти полное отсутствие у него морского опыта». После того как началась война, Гомес-Беар «неслышно кружил по Мадриду, наведывался в Сан-Себастьян, перепархивал в Барселону, парил над Гибралтаром и тайком вывозил британских летчиков из Франции». В 1942 году, когда британский офицер Эйри Нив бежал из тюрьмы Кольдиц, не кто иной, как Гомес-Беар, переправил его через границу в Гибралтар. У него была вилла в Севилье, квартира в Мадриде и своя агентура во всех уголках испанского истеблишмента, светского общества и преступного мира. Гомес-Беар был у Хиллгарта главным вербовщиком и куратором тайных агентов.

Сальвадор Аугустус «Дон» Гомес-Беар, в Первую мировую войну — летчик-ас, во время Второй мировой — помощник военно-морского атташе и тайный агент.

Будучи дипломатом высокого ранга в нейтральной стране, Алан Хиллгарт не мог непосредственно заниматься шпионажем или вербовкой агентов, но Гомес-Беара эти ограничения в такой мере не касались. По словам Хиллгарта, его «характер и владение языком великолепно способствовали налаживанию контактов с подобными людьми, причем в большинстве случаев его агенты не согласились бы работать с кем бы то ни было еще». Шпионская сеть Гомес-Беара пронизывала испанскую бюрократию насквозь: у него были агенты в испанской полиции, в службе безопасности, в Министерстве внутренних дел, в Генеральном штабе и во всех родах войск. Он пользовался услугами информаторов как в высших кругах общества, так и на дне его, от салонов Мадрида до портовых доков Кадиса. Эти шпионы никогда не встречались друг с другом и передавали информацию только самому Гомес-Беару. «Ему цены не было, — отмечал Хиллгарт. — Именно он занимался нашими специальными контактами. Его преданность и осторожность не имеют себе равных, а испанцы, особенно офицеры флота, души в нем не чают».

Немцы, напротив, не любили дона Гомес-Беара. Во время тайного визита в Лиссабон помощник британского военно-морского атташе едва не погиб, когда взорвали его машину. В другой раз его шофер, оказавшийся немецким агентом, ослабил крепление колес машины начальника перед тем, как тот поехал кататься в горы Деспеньяперрос. Гомес-Беар заметил неладное как раз вовремя. Мадрид тогда был настоящим гнездом шпионажа и контршпионажа, и четыре года в Испании шла жестокая война между британскими и немецкими агентами, война необъявленная, неофициальная и неослабевающая. Обе стороны широко использовали подкуп. Агенты абвера шпионили за своими британскими противниками, те не оставались в долгу; испанцы пытались следить за обеими сторонами, но им не слишком-то это удавалось. Вначале чаша весов склонялась не в пользу британцев: у немцев было попросту слишком много преимуществ, их испанские приспешники охотно предоставляли им многочисленные «привилегии и возможности (разумеется, неофициально)». Абвер запускал щупальца во все подразделения государственного аппарата, в полицию, в органы власти и даже в бизнес. Но со временем шансы сторон выровнялись: используя личное обаяние, взятки и обман, Хиллгарт и Гомес-Беар расширили свою сеть информаторов. «В Испании действовало немало немецких агентов, и множество испанцев находилось у немцев на жалованье, — писал Хиллгарт. — У них возникали кое-какие остроумные идеи. Мы как могли старались разгадывать их планы и в какой-то степени преуспели». В этой лихорадочной атмосфере невозможно было знать наверняка, кто на какую разведку работает. «Мадрид кишел шпионами, — писал Хиллгарт. — Ни за кем не следили постоянно, но за каждым время от времени послеживали».

И человеком, который подвергался и подвергал других самой пристальной слежке, был дон Гомес-Беар.

Когда в комнате № 13 подали чай, Чамли и Монтегю изложили гибралтарцу свой план. Какое место на побережье, спросили они, самое выгодное для того, чтобы там нашли труп с фальшивыми документами? Откуда документы с наибольшей вероятностью попадут в руки немцев? Подумав, Гомес-Беар принялся рассуждать. Если тело прибьет к берегу около Кадиса, его могут просто передать британским властям в Гибралтаре, что погубит план в самом начале. Кроме того, была, по его словам, «опасность того, что труп обнаружат и/или будут им заниматься офицеры испанского военно-морского флота, которые, вполне возможно, не захотят сотрудничать с немцами». Флот, отчасти благодаря усилиям самого Гомес-Беара, гораздо лучше относился к Великобритании, чем армия и ВВС, поэтому труп с фальшивыми документами по возможности следовало направить в какие-нибудь другие руки.

Идеальным местом, сказал наконец Гомес-Беар, будут окрестности Уэльвы — испанского рыболовного порта, расположенного у места впадения в Атлантику реки Рио-Тинто. «В Уэльве очень сильное немецкое влияние», — пояснил Гомес-Беар; в городе имелось многочисленное и патриотически настроенное немецкое сообщество. Британский консул в Уэльве Фрэнсис Хейзелден, чье содействие было необходимо для успеха операции, был «человеком надежным и всегда готовым помочь». Кроме того, в Уэльве работал «очень прогермански настроенный начальник полиции, который наверняка должен дать немцам доступ ко всему интересному, что обнаружится на трупе».

Но самое важное — то, что в Уэльве жил один особенный и чрезвычайно вредный немецкий шпион. Этот агент был «активен и влиятелен» во всем регионе, действовал очень эффективно и без всякой жалости, имел хорошие связи. Подставить этого человека, заметил Гомес-Беар, будет не только полезно для дела, но и весьма приятно.

Адольф Клаус коллекционировал бабочек. Стены его большого дома были увешаны стендами с бабочками, аккуратно наколотыми и снабженными подписями. Он порой целые дни проводил с сачком, биноклем и фотоаппаратом на возвышенности Ла-Рабида, у которой сливаются перед впадением в море реки Одьель и Рио-Тинто (там, между прочим, жил незадолго до отплытия в Новый Свет Христофор Колумб). Клаус владел на Ла-Рабиде большой фермой, где выращивал огромные помидоры и свеклу. Он занимался живописью, вечерами играл в теннис и беспрерывно курил сигареты без фильтра. Он мастерил хитроумные деревянные стулья, которые разваливались, стоило кому-нибудь на них сесть. Адольф был человеком с необычной внешностью. Из-за малярии, которой он заразился, путешествуя в Конго, он был болезненно худ и после каждого рецидива становился еще более изможденным. Его большие уши торчали под прямым углом к черепу; он был похож на труп с двумя приделанными к голове блюдцами. Адольф имел обыкновение тихо и без предупреждения возникать у твоего плеча, чем заслужил прозвище Тень. В сорок шесть лет Клаус, как говорили, был «в отставке», но чем он занимался до отставки, никто понятия не имел.

Семейство Клаусов было самым богатым в Уэльве. Людвиг, отец Адольфа, был промышленник и предприниматель. Он переехал в Испанию из Лейпцига в конце XIX века. Людвиг и его партнер Бруно Ветциг создали компанию, занимавшуюся переработкой сельскохозяйственной продукции, поставкой рыбы на мадридские рынки и снабжением едой и другими товарами рабочих, занятых на рудниках близ Рио-Тинто, которые принадлежали англичанам. Клаус и Ветциг очень сильно обогатились. Это позволило Людвигу купить поблизости от Уэльвы большой участок земли, построить себе на нем дом, обнесенный стеной, и стать почетным немецким консулом.

Наряду с немецким сообществом, в тех краях обитало и английское — столь же многочисленное и еще более состоятельное. Если семейство Клаус верховодило над немцами Уэльвы, то компания «Рио-Тинто» — над всеми остальными: в ней трудилось более 10 тысяч рабочих, и она властвовала над городом, как над этакой корпоративно-феодальной вотчиной. Рудники простирались на 100 километров от морского берега, и добываемые там медь и пирит доставлялись к причалам Уэльвы по специально построенной железной дороге. Владельцы компании разъезжали по округе верхом и держались до того высокомерно и самодержавно, что их прозвали «вице-королями». Испанцы побогаче копировали британские колониальные манеры: пили чай в пять часов, играли в бридж. Но про себя о британцах думали плохо, возмущались тем, что они наживаются на испанских природных богатствах: «Сперва тут римляне вели добычу, потом британцы, потом наконец испанцы — но им уже ничего не осталось».

Как многие обитатели колоний, британцы и немцы были склонны всячески подчеркивать свою культурную обособленность. Британцы построили копию английской деревни с традиционной лужайкой, окруженной коттеджами с островерхими крышами, и назвали ее Куин-Виктория-Баррио (Квартал королевы Виктории). Немцы посылали детей учиться в Германию и соблюдали немецкие традиции: Испания была их домом, но Германия была Отечеством. До войны два землячества имели друг с другом дело на равных, поддерживали светское общение: люди играли между собой в гольф и теннис, присутствовали на торжественных мероприятиях друг друга. Но с началом войны все подобные контакты прекратились.

По поводу Адольфа Клауса, младшего сына Людвига, мнения испанцев Уэльвы разделились. Одни считали его «паршивой овцой», потому что он, казалось, никогда по-настоящему не работал. Другие называли его «единственным умным человеком в семье» — по той же причине. Клаус и вправду был умным человеком, а работал он, возможно, усерднее, чем кто бы то ни было в Уэльве: шпионил в пользу гитлеровского рейха.

В юности Адольф Клаус учился в Германии на архитектора и промышленного инженера, а в семнадцать лет, когда началась Первая мировая война, он вступил в армию и на добровольческих началах стал выполнять особые секретные задания. Безупречно владея испанским, он был отправлен на подводной лодке устраивать взрывы на фабриках в Картахене, принадлежавших британцам. Надувная лодка, в которой он отчалил от субмарины, пошла ко дну из-за избыточного веса взрывчатки, и Клауса, продержавшегося на воде восемь часов, в конце концов подобрало испанское военное судно. Его ненадолго посадили в тюрьму, а потом выслали обратно в Германию. Этот эпизод, однако, лишь усилил тягу Клауса к подпольной работе с ее опасностями, и в 1920 году, номинально числясь сельскохозяйственным механиком, он уже был главным агентом немецкой военной разведки в Уэльве.

Адольф Клаус, коллекционер бабочек и старший офицер абвера в Уэльве.

Женитьба в 1930-х годах на дочери высокопоставленного офицера испанской армии открыла Клаусу доступ в Фалангу — испанскую фашистскую организацию. Когда в стране началась гражданская война, он в звании капитана сразу же вступил в немецкий добровольческий легион «Кондор», сражавшийся на стороне националистов и генерала Франко. Самым знаменитым из всех жестоких деяний, которые совершили пилоты «Кондора», стала бомбардировка 26 апреля 1937 года баскского городка Герники, увековеченная Пабло Пикассо в одноименной картине. На протяжении большей части войны Клаус был личным переводчиком полковника Вильгельма фон Тома, командовавшего наземными подразделениями легиона «Кондор». Когда националисты взяли Мадрид, капитан Клаус гордо въехал в покоренную столицу на танке полковника. К Железному кресту, который он получил за службу Германии во время Первой мировой войны, теперь добавился Красный крест за воинские заслуги от благодарного режима Франко. Позднее Третий рейх удостоил его еще одного Железного креста. Подобно многим, Клаус утверждал впоследствии, что служил не Гитлеру, а Германии. Но нет никаких свидетельств того, что он когда-либо ставил под вопрос нацистскую политику. Целый ряд офицеров абвера отшатнулись от гитлеровского варварства. Клаус не был в их числе. Когда разразилась война, он был только рад предложить нацистскому государству свои хорошо отточенные шпионские навыки, свои испанские контакты на высоком уровне и свою почти неиссякаемую энергию.

В 1943 году Клаус руководил самой крупной и эффективной шпионской сетью на испанском побережье. Уэльва, лежащая между португальской границей и Гибралтаром, имела в той войне жизненно важное стратегическое значение. Оттуда отплывали в Атлантику английские торговые суда, нагруженные полезными ископаемыми из рудников. Со своей фермы, удачно расположенной на высоком берегу, Клаус примечал каждое судно, входившее в порт и выходившее из него. Его информаторы, рассыпанные по всему побережью, дорисовывали картину. Иногда он делал фотоснимки аппаратом «Минокс» с длиннофокусным объективом. Группа радистов абвера, работавшая в немецком консульстве по адресу Авенида-де-Италиа, 51, передавала затем информацию в Берлин. Луис, старший брат Адольфа, был таким же рьяным сторонником нацизма. Поскольку их отцу Людвигу Клаусу, почетному немецкому консулу, было уже за восемьдесят и он почти совсем оглох, консульские обязанности были переданы Луису. Оба брата официально считались вице-консулами, и консульство находилось в полном распоряжении абвера. Луис располагал целой флотилией рыбацких судов с рациями на борту для передачи сведений о передвижении кораблей.

Помимо диверсий и выслеживания подводных лодок, еще одной важной функцией главного резидента абвера в Уэльве был подкуп. Каждый вечер худое лицо Адольфа Клауса можно было видеть в припортовом «Кафе-дель-Пальма»: он оплачивал людям выпивку, но сам пил мало, встречался со своими «источниками» и «контактами», улещивал их и «подмазывал», аккуратно распределяя немалые денежные суммы. Клаус давал взятки всем значительным лицам и многим незначительным. Он подмазывал инспектора порта и портовых грузчиков, офицеров гражданской гвардии и шефа полиции. Вскоре о том, что дон Адольфо готов хорошо платить за информацию о передвижениях судов, о деятельности британцев в Уэльве, о приездах и отъездах испанских чиновников, стало хорошо известно. Все, что говорилось в Уэльве, и даже все, что там шепталось, рано или поздно доходило до неестественно больших ушей Адольфа Клауса, который добросовестно докладывал обо всем услышанном своим абверовским начальникам в Мадрид.