В поисках апполона.: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Да, это был истинный, заинтересованный и серьезный наблюдатель, он жил целиком в этом мире, отдаваясь ему без остатка, мне казалось, что и сына он воспринимает как бы сквозь призму этого мира, и именно в этом — в наблюдении за бабочками, в поисках и разгадках тайн их жизни и поведения — они, кажется, были особенно близки, составляя как бы единое целое. Его увлечение было гораздо большим, нежели то, что принято считать именно увлечением. Это была его жизнь. Сын и бабочки — вот чем он теперь жил.

Старался выяснить я и то, каким образом увлечение отца стало профессией сына (или наоборот?), как сын пришел к тому, чем увлечен отец, каким образом это стало и для него таким важным.

С детства Крепс-старший, оказывается, любил биологию, в нем, очевидно, было заложено и начинало уже прорастать зерно страстного исследователя природы. Но оно так и не смогло окончательно доразвиться — помешали серьезные обстоятельства жизни. И то, что, может быть, в состоянии был бы выдержать характер гибкий, не выдержал его характер — прямолинейный и жесткий. И не оставалось уже сил и возможностей стремиться к Мечте…

И вот теперь в своем сыне он как бы заново начал жизнь — переживает то, чего не удалось пережить в собственной молодости. То, чего не смог осуществить сам в силу жизненных обстоятельств, осуществляет он теперь через сына. Сбывается теперь (хотя и с большим опозданием) его собственная Мечта, удачи сына — его удачи. Успех сына — награда отцу за верность Мечте вопреки всему! Вот же как долго пришлось ждать этому человеку, прежде чем он отыскал своих Аполлонов…

Да, собственно, не такой уж это и редкий случай, думал я, стараясь осмыслить то, что понял. Как часто мы пытаемся повторить свою жизнь в детях! Хорошо это? Наверное, и хорошо, и плохо. Хорошо потому, очевидно, что сбывается, сбывается все же Мечта — свершается тем самым предназначение человека, пусть поздно, пусть только через посредство другого, но свершается же! Плохо то, что в пылу забываем часто: дети наши — это все же не сами мы, каждый из них — самостоятельный человек, полноправный, у него может быть своя Мечта, отличная от нашей, и он имеет право именно на нее. А мы, ослепленные, со своей носимся…

Но тут, у Крепсов, казалось мне, был счастливый случай. Совпало!

Впоследствии я узнал, насколько и Крепс-младший был в свою очередь увлечен: каждый год он совершал по нескольку поездок с исследовательской целью, он буквально исходил собственными ногами в кроссовках и кедах Тянь-Шань, Памир, причем самые глухие, неосвоенные еще уголки. Он также сделал, оказывается, много открытий, и пусть трудно сопоставлять их по масштабам с открытиями, например, Грум-Гржимайло или Пржевальского, но не в этом же дело. Сын, как и отец, был увлеченный человек в лучшем смысле этого слова, и, конечно, он следовал девизу Линнея…

И вот что еще больше и больше я понимал: мы с Крепсом-старшим — как ни парадоксально, как ни удивительно это! — тоже братья по духу, тоже соратники, и оба счастливы сейчас, на этом бурно цветущем склоне, в хороводе солнечных бабочек, и для Крепса склон «Эльдорадо» — тоже Долина, Полная Самородков!

Тут-то и стала мне понятной поразительная выносливость старика! Шестьдесят четыре года ему, комплекция весьма грузная, болезней, по-видимому, хватало (ведь сколько раз в продолжение нашего восхождения глотал он таблетки!), несколько дней длилась у него голодная «диета», но он шел и шел, карабкался в гору неудержимо и махал сачком, чуть не срываясь в пропасть, и говорил, говорил, тоже не уставая. Он почувствовал, что мы соратники, он даже так и сказал вдруг: «Я много говорю потому, что вижу: вы впитываете все». Как же рад был и я оттого, что сдержал себя в первые минуты знакомства, не нагрубил, не улизнул от него, хотя мне очень хотелось… Вот за внимательность, за терпимость был я теперь, значит, дважды вознагражден: великан Крепс подарил мне «Эльдорадо» и себя самого.

Впрочем, какой же он старик? Он, как и я, чувствовал себя здесь юношей, мальчиком даже.

А потом мы встретили Мнемозин. Забираясь все выше, мы оказались в конце концов в еще более дремучих, чем раньше, еще более высоких зарослях прангоса, ферулы, почти скрывавших нас. Но здесь уже среди темной, насыщенной зелени появились эремурусы — длинные факелы, царственные растения гор. Эти гигантские живые факелы достигали двух-трех метров высоты, и при том каждый из сотен цветков одного соцветия был само совершенство. Он по форме напоминал лилию — розовато-сиреневый, изящный, изысканный, источающий легкий аромат свежести, — а в целом эремурус, казалось, излучал оптимизм, жизненную силу, надежность. Поражало, что этот мощнейший, прочный зеленый стебель и тяжелая масса цветов выросли так быстро — за месяц-другой. Потом им суждено отмереть и высохнуть, предварительно дав семена, а на следующий год из подземного живого корня опять вымахнет вверх мощный стебель — как символ вечного торжества жизни здесь, в суровых отрогах гор. Эремурус робустус — так звучит его название по-латыни. Робустус означает «мощный»…

И в этом царстве буйной и влажной зелени теперь не было Аполлониусов, не стало почти совсем и боярышниц, но прямо на ажурном переплетении листьев прангоса и ферулы я вдруг увидел большую бабочку, спокойно сидевшую с распластанными крыльями. Она показалась мне серебряной. Это была Мнемозина. Мнемозина — богиня памяти у древних греков. И еще один представитель рода Парнассиусов из семейства Парусников. На ее светлых с черным узором полупрозрачных крыльях не было красного. Потому-то ее и называют еще Черный Аполлон. Она тоже занесена в новое издание Красной книги СССР и охраняется теперь почти во всем мире.

— Что-то не получается у Ростислава с Мнемозинами, — с горечью продолжил мой спутник старую тему и ловко подхватил сачком серебряную бабочку, как только я успел сделать два кадра. — Я посажу ее в садок, видите, я не сдавливаю ей грудку. Вот так, осторожненько, в пакетик. Надо только найти ей теперь жениха. Пусть гуляют в садке, пусть потомство дадут. Это самка, вы поняли, да? У нее на конце брюшка ковшик, как у экскаватора. Она яички в землю откладывает…

Сейчас Крепс опять был словно мальчик, и никакой агрессивности, никакой безапелляционности не было в нем — только родительская озабоченность на лице, чуть ли не нежность.

— Понимаете, мы пока не находили гусениц Мнемозин, я вам говорил уже. И ничего о них не знаем, — продолжал он, делясь со мной своей заботой. — Грум-Гржимайло пишет о них, правда, но мы сомневаемся, мы же Грум-Гржимайло уже поправили насчет Аполлониусов. И у Ламперта тоже ошибки бывают, но не в том даже дело, а просто вдруг у нашей разновидности Мнемозин своя биология? Но пока ничего не получается у нас. Вы, например, заметили, что ниже не было ни одной бабочки, я внимательно смотрел! Появились только здесь. А внизу ведь очитка сколько угодно. Почему же? Может, внизу климат для них не подходящий? Или еще что? Что это там у вас? Опять самка? Дайте, дайте ее сюда, мне нужно…

— А вот, смотрите-ка, усач на феруле! Смотрите, какой красавец. Ну-ка сфотографируйте! А потом тоже мне дайте, смотрите не упустите, как златку! Это ферульный усач, очень редкий. Я обещал одному чеху… А вон и самец Мнемозины летает. Осторожнее, только не вспугните, не шевелитесь! О-оппп…

И он выхватил у меня из-под носа еще одну Мнемозину и быстро бросил в морилку усача, которого я, правда, успел запечатлеть.

Не дойдя до вершины — до нее оставалось метров сто по крутому склону, сплошь заросшему не только травами, но и низким кустарником, из которого кое-где поднимались деревца арчи, — мы повернули направо и полезли по сумасшедшей крутизне, цепляясь за камни, стебли и корни, чтобы сократить путь до той седловинки, где Крепс обещал мне гусениц махаона. Даже у меня, честно говоря, иногда коленки дрожали, но ведь я гораздо моложе его и занимаюсь спортом, а он упрямо лез и лез впереди и ухитрялся иногда разражаться коротеньким монологом, из которого явственно следовало, что хотя телу его и трудно, однако дух совершенно бодр. Да, я видел перед собой истинно счастливого человека и опять находил подтверждение истины: поразительный потенциал проявляется, когда человек отдается тому, что его действительно интересует.

Гусениц махаона на седловинке мы не нашли.

— Но ведь я вам и не гарантировал, вы помните? — сказал Крепс, оправдываясь передо мной.

И надо добавить, что перед этим мы не меньше часа дотошно исследовали заросли прангоса на седловинке, и грузный пожилой человек с мальчишеской энергией наклонялся, заглядывал сбоку, снизу, раздвигал ветви ядовитого растения, хотя ему самому гусеницы махаона, судя по всему, не были нужны (махаон здесь не такая уж редкость). Может быть, для какой-то из работ сына пригодился бы тот факт, что гусеницы были найдены именно в первых числах июня? Или делал это Роман Янович исключительно для меня? Теперь я думаю, что вполне возможно и даже скорее всего последнее.

Растительность здесь была несколько другая, чем в «Эльдорадо» и на Склоне Максимова. Удивительно, как меняется состав трав и вообще весь биоценоз от положения склона относительно солнца от влажности, от того, насколько открыт склон ветрам. Здесь было суше, больше солнца, и растительность приобрела более степной характер: во множестве произрастали горчак, мята, зизифора, еще одна разновидность зверобоя, шалфей, ромашка, чабрец. Все сплошь лечебные травы, и Крепс с удовольствием поведал мне это и велел нарвать чабреца, потому что он помогает именно при ОРЗ, которому я, к сожалению, подвержен.

Опять вернулась к нему привычка командовать, и это усугублялось усталостью. День клонился к вечеру, а мы ведь столько уже полазили по горам, но еще предстоял немалый путь до шоссе, правда, под гору.

— Вон, вон еще хороший кустик, сорвите его! И тот сорвите, — давал он «ценные указания». — И шалфей рвите, тоже трава хорошая. Сердце как у вас, не барахлит? А это зачем рвете? Зачем вам зизифора?

Но я рвал зизифору, потому что всегда восхищался ее упоительным ароматом, рвал не из лечебных соображений, а чтобы положить в шкаф с бельем. И рвал так, чтобы не уничтожить весь кустик, не погубить главное — корень. С каждого по веточке.

Наконец мы вышли на грунтовую дорогу, и, когда по обочинам ее стали встречаться куртинками очаровательные синие васильки, Роман Янович принялся заботливо собирать букет для жены. Но рвал он их тоже так, чтобы не уничтожать куртинку целиком, а обязательно оставлять ее часть — на развод.

В течение длинной обратной дороги к шоссе я опять развивал тему о микрозаповедниках, и тут мы достигли полного единства взглядов. В чем же суть микрозаповедников, этих живых и по возможности нетронутых островков природы?

Во-первых, они останутся не где-то в труднодоступных далях, а рядом с нами, по соседству с работой, с жильем, с нашей повседневной жизнью. Не окультуренные, причесанные и напомаженные, «очеловеченные» цветочные клумбы, скверы и парки, а именно нетронутые, первозданные островки природы в океане нашей цивилизации. Естественные. Живые.

— Знаете, сколько здесь автобусов летом бывает, особенно в выходные дни? — говорил Крепс. — Десятки! А еще в этом районе собираются сделать «окультуренную» зону отдыха. Хорошо если бы именно культура, но ведь не культура будет, а беседки-лавочки, киоски разные, бутылки, бумажки, консервные банки, пакетики из-под молока. От природы разве что останется? Некоторые склоны оставить в неприкосновенности необходимо! Вы говорите, что я много ловлю. Так ведь скоро вообще ничего в природе не останется, так пусть хоть в коллекции будет!

Во-вторых, сама постановка вопроса о сохранении «островков жизни» в масштабе государственном пробудит, может быть, уважение к ним у большинства, что принесет неоценимую пользу. Всем. Ведь уважение начинается именно с малого.