В поисках апполона.: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Видите, — показывал он мне очередную жертву, — здесь раз, два, три… по семь красных пятен на каждой паре крыльев у самки, а у некоторых только по пять, а есть такие, у которых девять. И черного здесь, обратите внимание, очень много. Есть прямо совсем черные. Ко мне домой придете, посмотрите.

Говорил он это тоном исследователя, и был в нем благородный исследовательский азарт, но мне хотелось, естественно, любым путем защитить бабочек. Правда, я не знал, как это сделать, и только радовался каждому промаху объемистого сачка, который напоминал бездонную хищную пасть. «Микрозаповедник! — вспомнил я. — Спасительная для природы идея».

— Роман Янович, — начал я осторожно, — как вы думаете… Вот здесь, например, можно было бы организовать микрозаповедник. Как вы относитесь к этому?

— Прекрасно отношусь. Это отличная идея. Мы давно думали с сыном. Именно заповедник маленький. Вот только кто будет охранять? О-опп! Посмотрите-ка, очень красивая самка. Раз, два, три… Девять пятен. И черного много. Хорошая разновидность.

Я подошел и залюбовался действительно великолепной самкой, которую он показывал, держа в бурых корявых пальцах.

— Идея отличная, — продолжал он, с хрустом сдавливая грудку красавицы, пряча ее в бумажный пакетик и убирая в сумку. — А на этом склоне можно было бы внизу поставить изгородь, и все. Чтобы хоть скот не пасли, а то вдруг пастухам в голову взбредет. Хоть здесь круто, а трава-то видите какая. И туристы чтобы не ходили.

— И коллекционеры, — добавил я.

— Да, верно, — согласился Крепс. — А то Кирилюк узнает про этот склон, не дай бог… О-опп! — рванувшись за пролетающим Аполлониусом и размахнувшись сачком, он чуть не сорвался вниз. — Далеко летел. Не достать. — Он с сожалением смотрел вслед удаляющейся бабочке.

— Роман Янович, — не выдержал я. — Но ведь… Какой же смысл описывать разновидности, если вы их всех переловите? Разновидности хороши, когда они существуют в природе, а если они только в коллекции вашей останутся, то какая же польза?

Как ни странно, гигант не отчитал меня немедленно за нахальство. Он даже как будто бы виновато потупился и сказал:

— Видите ли, они уже практически все отложили яички. Так что ничего страшного нет в том, что я их ловлю. А яички поискать надо. На очитке. Маленькие такие, белые. Чуть больше макового зерна.

И он принялся высматривать яички, вскоре нашел и подозвал меня.

— Вот, смотрите-ка. Это яйцо Аполлониуса. Сфотографируйте-ка. Сможете? Увеличения хватит?

Я навинтил два комплекта колец. Прямо на розовом лепестке очитка была прочно приклеена белая круглая пуговка с вмятинкой посередине. Было ясно, что будущая гусеничка вызревает в крошечном, но довольно прочном этом убежище свернутая клубочком — так же, как зреет малек рыбы в икринке, как зарождается, сначала похожий на головастика, потом на рыбу, потом на хвостатую ящерку с непропорционально большой головой, затем на детеныша зверя с гигантской черепной коробкой, человек… Зародышевое яйцо — колыбель природы, «все живое — из яйца»… Крошечная, еле видная белая пуговка — и «летающая только в солнечную погоду» прекрасная бабочка. Невидимая невооруженным глазом яйцеклетка — и человек. Начинается так похоже…

Крепс между тем, едва дождавшись, когда я закончу фотографирование столь мелкого объекта, выхватил цветок с яичком из-под моего носа и мгновенно упрятал его в баночку из-под майонеза.

— Зачем? — с недоумением спросил я.

— А я выращу гусеницу у себя дома, а потом здесь выпущу следующей весной.

«Ну да, выпустишь!» — подумал я, но не сказал, а лишь с сомнением покачал головой.

— Вы не представляете, что будет здесь через месяц, — сказал Крепс, очевидно заметив мое сомнение, но не обидевшись. — От этой благодати ничего не останется, все выгорит, высохнет, ветер поломает и разнесет остатки растений. И этот очиток будет сломан, и окажется яичко неизвестно где. Скорее всего погибнет. А я его сохраню. Следующей весной очитки опять вырастут, когда дожди начнутся. На них я и выпущу гусеничек. Так они и сохранятся. Ведь в природе-то знаете как? Из ста яичек Аполлониуса сохраняется разве что одно-два! Некоторые еще в стадии яйца погибают, а из тех, что вылупятся, многие ли до живого очитка доберутся? Да и взрослым гусеницам выжить не так просто. Птицы, муравьи, жужелицы, да мало ли! И потом наездники здесь летают — черно-красные такие, я вам покажу этих бандитов. Заражают гусениц своими яйцами — гусеница окуклится, а из куколки не Аполлониус вылетит, а наездник. А то и несколько сразу. То же и с алексанорами происходит. Сколько раз такое бывало даже в моем «зоопарке». Думаете, почему одна бабочка столько яичек откладывает? Каждая по нескольку десятков! Почему? А потому, что процент выживания чрезвычайно низок. Если устраивать здесь заповедник, то есть смысл немножко о них позаботиться. Ухаживать и разводить.

Он повернулся и опять медленно стал карабкаться вверх, продолжая, однако, развивать тему.

— Думаете, почему некоторые коллекционеры самых редких бабочек ловят помногу? Им наплевать на все, им бы только деньги…

Горько крякнув, он остановился, передохнул, потом полез в свою сумку, достал и проглотил очередную таблетку.

— А мы, например, на одну зарплату всегда жили. И на пенсию мою.

Он опять внезапно остановился и внимательно посмотрел на меня:

— Вы что же думаете: если я кому-то дарю бабочку или жука, то деньги беру? Если только книги приходится на бабочек выменивать, это да. Иначе ведь их не достанешь, особенно старые. Теперь-то книги пишут все кому не лень. А раньше те писали, кто на самом деле увлекался, кому наука важна.

И он опять повернулся и опять зашагал в гору. Я хотел было обидеться, но передумал.

Да, не так прост он был, этот Крепс. Впрочем, как и каждый человек, в чем я еще раз убедился. Ведь как не понравился он мне сначала! А вот стоило набраться терпения и приглядеться…

Как ни увлечен я был склоном «Эльдорадо», Аполлониусами и ботаническим раем, однако с неослабевающим, а скорее даже растущим интересом прислушивался и приглядывался к новому своему знакомому. То я видел его как «механического человека», эгоцентрика, не слушающего других, любителя приказывать и подчинять, собственника, убийцу бабочек, совершенно безжалостного, раздражающего еще и своей безапелляционностью. А то, наоборот, он казался большим ребенком, очень добрым, в чем-то беззащитным, беспомощным, растерянным даже и как-то патологически, до самозабвения любящим своего сына.

Время от времени я пытался выспрашивать о его собственном увлечении биологией — меня поражала его эрудиция: он, например, знал названия всех растений, которые в таком множестве здесь произрастали. Что же касается биологии бабочек, то он рассказывал такие вещи, о которых я раньше понятия не имел. Он поведал, к примеру, о том, что гусеницы Аполлониуса на ночь прячутся под камнями и окукливаются в камнях же. Что зимуют именно яички, а не куколки — они с сыном это установили точно и поправили Курта Ламперта, который считал, что зимуют именно куколки. А еще такая деталь поведения: гусеница, поев листьев очитка, ползет на камень, прогретый солнцем, иной раз прямо-таки раскаленный, и греется: прогрев ей нужен для того, очевидно, чтобы лучше шел процесс переваривания пищи. Оттого же, вероятно, она и черная — чтобы как следует прогреваться. До какой же температуры она нагревается! Рассказал он и то, как не раз наблюдал воздушные бои махаонов и особенно алексаноров — очевидно, из-за самок, — настоящие бои, когда самцы налетают друг на друга, стараясь сбить соперника и овладеть самкой. «Сознания у бабочек, разумеется, нет но как вы объясните такие вот турниры? — риторически вопрошал он. — А ведь как бьются — куски крыльев летят!»

Еще он рассказывал, что гусеницы алексаноров похожи на гусениц махаонов, только они как бы выцветшие. Почему? Очевидно, потому, что в отличие от махаоновых питаются ночью. Потому их так трудно найти. И не прангос они едят, а ферулу. Хотя сначала, как только выведутся из яичек, гусенички темные, они лишь потом выцветают. Почему? Потому что самка откладывает яички на отцветшие темные соцветия ферулы. И выбирает почему-то такие растения, которые качаются на камнях над пропастью. Когда самка, откладывая яичко, зависает в воздухе, трепеща крыльями, — это очень красиво. А гусенички сначала питаются на свету, а потом все больше переходят к ночному образу жизни. Окукливаются они под камнями, и некоторые лежат там до трех лет. Почему? Очевидно, на всякий случай, чтобы предусмотреть возможные неблагоприятные условия климата в следующем году: погибнут одни, зато выживут другие, более поздние. А вот у Аполлониусов, наоборот, куколки лежат очень мало — из них быстро выводятся бабочки…