В поисках апполона.: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Далеко летел. Ничего не сделаешь. Тут круто, можно было сорваться. Но ничего, мы дальше. Дальше больше будет. Видите, здесь есть еще Аполлониусы, а там уже нет. Они постепенно выводятся. Сначала там, а теперь здесь, как я вам говорил.

«Ну-ну, — подумал я, — посмотрим. Если так дальше пойдет, то и здесь вы всех переловите».

Мы выбрались из чащи кустарников и арчи и стояли на открытом склоне с высокой — до пояса и выше — травой. В отличие от Склона Максимова здесь было меньше соцветий дикого лука, но зато произрастали какие-то высокие злаки, похожие на рожь, уже созревшие и высохшие добела, и этот участок склона напоминал русское поле, только с довольно ощутимым наклоном. Удивительно красивым. И видно было вдалеке и чуть внизу Склон Максимова, а с другой стороны на горизонте вздымались в дымке снежные пики. Летало очень много боярышниц, а кое-где по склону, кажется, планировали и Аполлониусы, хотя сейчас мне не хотелось, чтобы они приближались к нам. Впереди и выше «рожь» кончалась, там начиналось очень соблазнительное разнотравье, и громоздились живописные камни, и кое-где густо зеленели деревца арчи, сквозила легкая желтоватая пена ферулы. Моя досада почти совсем улеглась, и хотя я по-прежнему вздыхал о Дремучей Поляне, мне все больше и больше нравился этот склон.

Крепс опять зашагал вперед, медленно, но неутомимо.

— Там знаете, почему Аполлониусов не стало, где мы с вами встретились? Дождь побил. Возможно, даже град был вчера. А здесь заросли гуще, было, где спрятаться. И много новых вывелось прямо сегодня, я же сказал вам, что здесь они бывают позже.

— А у сына вашего с чего началось увлечение бабочками? — спросил я.

— В школе еще. Классе в восьмом. Нашел на чердаке коробки с бабочками, которых я в юности собирал. Заинтересовался. Я поддерживал интерес. Ну потом биофак. А сейчас… Сейчас он по парусникам самый большой специалист у нас, знаете?

Он остановился и с гордостью посмотрел на меня.

— Да я ведь его даже в книге своей цитировал, — сказал я. — Он в Ереване на совещании доклад делал, мне очень понравилось. Это он первый призвал нас не только охранять бабочек, но и разводить, верно?

Лицо Крепса прямо на глазах просветлело. Но он ничего не сказал, повернулся и зашагал опять. Однако я, кажется, чуть ли не кожей ощущал, как от его большой грузной фигуры веет теперь на меня доброжелательством.

— Смотрите, какой красивый цветок, — сказал он вдруг, остановившись и поджидая меня. — Это эспарцет, он здесь такой крупный. Сфотографируйте, вам понравится. А вон гусеницы, смотрите. Будете фотографировать? Кольчатый коконопряд. Аполлониусов много будет здесь, я вам обещаю. А повыше, может быть, и Мнемозин встретим.

Он оказался прав. Не прошло и получаса после нашей коротенькой остановки на краю поля «ржи», как мы очутились в таком волшебном месте, что воспоминания о первом посещении Склона Максимова были вытеснены мощным потоком новых впечатлений. Я-то думал, что сильнее того, что я уже испытал вместе с Игорем, просто не может быть. Но оказалось, может. Наверное, затронут был какой-то новый пласт моего подсознания. Я опять чувствовал себя на седьмом небе от счастья, хотя гидом моим был на этот раз не Игорь Максимов, мой брат по духу, а человек принципиально иной. Но от этого казалось еще интереснее.

Во-первых, Аполлониусов здесь было значительно больше, чем на Склоне Максимова. Если там одновременно можно было увидеть самое большее двух-трех, то здесь они планировали десятками. Это множество редких, уникальных, исчезающих во всем мире бабочек производило впечатление настоящего чуда. Я вспоминал любимые с детства, полные романтики рассказы Джека Лондона, и в частности о золотоискателях. Те, которые повествовали о людях, странствовавших в поисках драгоценного металла, так, будто не богатства материального искали они, а чего-то другого, то есть именно Чуда! Оттого-то так близки рассказы Джека Лондона многим, что главное в них не жажда наживы, не поиски золота.

И вот у меня теперь при виде такого множества Аполлониусов — тех самых бабочек, о которых я столько мечтал и никак не мог отыскать, — было такое чувство, будто я после долгих, мучительных и бесплодных исканий и странствий вдруг попал в долину, где огромные золотые самородки десятками лежат под ногами.

Да, я не предал свою Мечту. По крайней мере я верил в это. Сам нашел путь, хотя и с помощью добрых людей — Максимова, а теперь вот и Крепса. Дело, конечно, не в бабочках. Ведь все начинается с малого. И главное тут — честность перед самим собой…

Каждый, кто не предал свою мечту, кто получал хоть раз такую награду, поймет меня. И я опять стоял как счастливый мальчик на бурно цветущем склоне, смотрел на прекрасных бабочек, которые летали вокруг. И хотя не мог не обращать внимания на высокого грузного человека, который размахивал огромным ловчим сачком, а потом запихивал божественных Аполлониусов, лишенных жизни, в сумку, но понимал: их здесь и на самом деле много, очень много, всех он, конечно, не переловит. А к тому же он наверняка бывал здесь и раньше, а Аполлониусы, несмотря на это, вот же, летают. И много.

Но это во-первых. А во-вторых, склон этот был просто великолепен сам по себе, даже без Аполлониусов. Все продолжалась линия по восходящей: сначала, на пути к Склону Максимова, я ощутил себя словно в раю, но это оказалось только Преддверием к высшей благодати Поляны. Теперь получалось, что даже великолепие Склона Максимова не было пределом. Потому что этот склон — я тотчас окрестил его «Эльдорадо» — оказался богаче. По той Поляне шла довольно утоптанная тропа, которой пользовались туристы и пастухи, там пасли скот. Здесь тропка была еле заметной, и, как повторил Крепс и как оно, вероятно, и было, этой тропой пользовались кабаны и Роман Янович с сыном, а скот здесь не пасли, потому и сохранил «Эльдорадо» первозданную прелесть.

Что касается растений, то был здесь настоящий ботанический сад местной флоры, и чувствовали себя растения, судя по их виду, прекрасно. Изумрудом зеленели высокие, пышные, свежие, еще не просохшие после вчерашнего дождя заросли ферулы и прангоса…

— Осторожнее с прангосом, — предупредил Крепс. — Плохая трава, ядовитая. Старайтесь не касаться, после дождя она особенно опасна. И чего она гусеницам махаона нравится? Вонючий прангос, всю квартиру провонял…

— А как жена ваша относится к «питомнику» гусениц? — спросил я, любуясь все же ядовитой травой.

— Терпит, что ж ей делать. У меня и правда «зоопарк». А что поделаешь? Надо. Кстати, как ферулу отличать от прангоса, знаете? У ферулы влагалища у основания листьев, это трава безопасная. Главное, прангоса бойтесь.

Действительно, от укропных листочков прангоса шел острый специфический запах, но он-то и придавал остроту ощущениям. Зеленовато-желтые крошечные цветочки прангоса, собранные, как и у ферулы, в ветвистые, издалека напоминающие клубы полупрозрачной пены соцветия, буквально истекали алмазными капельками нектара, привлекая многочисленную крылатую братию — мух, пчел, ос. Чуть ниже, в просветах этих тропических зарослей, поднимались очень оригинальные мясистые стебли очитка, покрытые коротенькими остроконечными листиками, словно чешуей зеленовато-розового цвета, слегка тронутой желтизной. Верхушки стеблей оканчивались махровыми нежно-розовыми соцветиями, на которые тоже садились и мухи, и пчеложуки, но, главное, бабочки, и в первую очередь именно Аполлониусы. Очиток щедро отдает листики свои на съедение гусеницам Парнассиусов, а цветы любезно предоставляет для сбора нектара и опыления взрослым бабочкам.

То тут то там крупными аметистами светились — как и на Склоне Максимова — соцветия дикого лука… Была здесь и бледно-желтая, кремовая скабиоза, и упомянутый эспарцет с соцветиями-свечами желтовато-малинового цвета, и нут — дикий горох, привлекший в последнее время пристальное внимание полеводов как великолепное кормовое растение для скота, дающее в то же время пригодные для употребления в пищу страждущему человечеству семена. Говорят, что семена эти в состоянии там, где это необходимо, заменить горох культурный. И особенно ценно то, что в отличие от гороха культурного выносливый дикий нут весьма засухоустойчив, что еще раз доказывает, как важно сохранить весь генофонд диких растений во всем их буйном многообразии…

Было здесь множество и других трав, цветущих или уже отцветших, перечислить все невозможно, но никак нельзя было опять же не обратить внимание на высокие рубиновые, пронизанные солнечными лучами султаны ревеня Максимовича, окруженные сухими, тоже светящимися на солнце, иногда совершенно розовыми огромными листьями, которых было здесь еще больше, чем на Склоне Максимова. Чрезвычайно эффектно выглядела также трава, которую Роман Янович определил как «катран»: довольно высокие кустики, усыпанные крупными плоскими плодами, напоминающими то ли пуговицы, то ли пельмени… И населены были эти «райские кущи» не только Аполлониусами и боярышницами, но и множеством других бабочек — желтушками, шашечницами, перламутровками, меланаргиями, голубянками, а также представителями других отрядов класса шестиногих: прямокрылыми (кузнечики и кобылки), перепончатокрылыми (осы, пчелы, наездники), двукрылыми (мухи), полужесткокрылыми (клопы), жесткокрылыми (всевозможные жуки-чернотелки, жужелицы, божьи коровки, пчеложуки, нарывники, кравчики, бронзовки, златки, усачи), стрекозами…

Особенно много было мелких кобылок, или, как назвал их Крепс, саранчуков. Они располагались на листьях ревеня Максимовича, на прангосе, на феруле шеренгами, колоннами и просто толпами, греясь на солнце и, очевидно, обсуждая свои дела, и рассыпались в разные стороны шрапнелью с шорохом и треском, когда мы их тревожили.

Растительность здесь доходила нам до пояса, а то и до плеч, мы брели словно в каком-то наклонном зеленом море.

Все познается в сравнении, и я чувствовал, что никогда еще не встречал такого буйства жизни, такого разнообразного и слаженного ансамбля живого и, может быть, никогда больше не встречу. И не в том было дело, что есть какой-то предел разнообразию и буйству травяных джунглей, а в том, что вряд ли человек может два раза в жизни испытать такую полноту ощущений: счастье обретения Мечты. И подтверждения надежды: верность Мечте вознаграждается.

Те обстоятельства, при которых я впервые в жизни встретил Аполлонов, были весьма примечательны. Я еще раз убедился: Аполлон — символ и, конечно, достоин Мечты. А великан Крепс представлялся мне сейчас добрым гидом, проводником…

Можно ли два раза в жизни найти Долину, Полную Самородков? Теоретически, вероятно, можно. Но во второй раз это всегда бывает не так, как в первый.

Крепс между тем продолжал говорить, и я узнал, что ловит он всех подряд Аполлониусов для того, чтобы сын мог доказать в своей диссертации при помощи засушенных бабочек, что разновидности, которые встречаются на этом богатейшем склоне, не есть разные виды, а именно разновидности, хотя они довольно сильно отличаются друг от друга — по степени почернения крыльев у самок, по количеству красных пятен…