Зверь: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Чтобы избавиться от опасного любовника, вы вдруг решили ближайшим теплоходом вернуться во Францию. Но вы не могли предвидеть, что на его борту окажется и Джон Белл, решившийся и дальше вас преследовать. Спустя несколько часов после отправления из Нью-Йор­ка вы с мужем встретили его на палубе. Чтобы как-то оправдаться перед Жаком, он объяснил, что отправля­ется во Францию с особой миссией, связанной с планом помощи послевоенной Европе. Ничего себе помощь!

Чтобы избежать подобных встреч в дальнейшем, не желая больше рисковать, вы устроили так, что еду вам приносили в каюту, из которой вы теперь выходили очень редко. На другой день Джону Беллу удалось все же подкараулить вас в коридоре. Он настаивал, умо­лял. Обезумев, вы убежали. Был момент — вам пришла мысль о самоубийстве. Но вы подумали о том, что Жак один не выживет. Жак, который не мог больше жить без вас! Не лучше ли было пожертвовать Джоном, ко­торый никому не был нужен? Мысль об этом преступле­нии, должно быть, преследовала вас, вы видели в этом некую возможность восстановить справедливость в от­ношении Жака. Вы не можете представить себе, госпо­да присяжные, какие прихотливые и подчас чудовищные чувства могут родиться в сердце оступившейся и раска­ивающейся женщины.

Джон Белл продолжал преследовать вас. Открывая дверь каюты, вы сразу наталкивались на него. Ваш муж благодаря чрезвычайно развитому обонянию тоже по­стоянно чувствовал его непосредственную близость, и боялись скандала. Измучившись вконец, вы захоте­ли решительно объясниться с бывшим любовником.

Дельо отвернулся от Соланж и предупредил:

—     Господа судьи, господа присяжные! Вот теперь мы подходим к моменту преступления.

Он снова повернулся к сидевшей на стуле подавлен­ной Соланж.

—      Ваш муж, мадам, как всегда после обеда, отды­хает на своей койке. Вы выходите ненадолго подышать на палубу. Возможно, вы положили в сумочку тот са­мый револьвер, который, как признались мне во время второй встречи, всегда имели при себе для защиты. Вы направляетесь к каюте Джона Белла. План простой: вы постучите в дверь, он откроет, обрадованный, счастли­вый, что вы наконец пришли для любовной встречи. Оставшись с ним наедине, вы попытаетесь убедить его в том, какая опасность угрожает вам обоим, вам и ему, будете умолять его оставить вас. Возможно, вам удаст­ся его убедить, потому что, в сущности, он человек не­плохой. Если же нет... Если нет — в сумочке небольшой револьвер. Достать его — и снова наконец стать сво­бодной? Затем через иллюминатор выбросить его в мо­ре и спокойно выйти — сначала на палубу, чтобы ветром смыло запах любовника, затем — отправиться в свою каюту, где спокойно спит муж.

К несчастью, когда вы подошли к каюте Джона Бел­ла, события стали развиваться непредвиденным обра­зом. Дверь каюты оказалась полуоткрытой. Вы осто­рожно толкнули ее и оцепенели перед страшной карти­ной: ваш любовник лежал на своей койке мертвый, с окровавленной шеей. Обезумев, вы даже не успели за­метить зеленый шелковый шарф, странно похожий на ваш,— тот самый шарф, который вы часто носили и ко­торый так любил гладить руками ваш муж. Он лежал на ночном столике. В ужасе вы бросились из каюты.

Свежий ветер привел ваши мысли в порядок. На палубе вы начали понимать, что кто-то на несколько минут, на несколько мгновений, может быть, опередил вас и убил вашего любовника. Несомненно, его убили только что, хотя у вас не хватило духу дотронуться до еще теплого трупа. Но кто убил его? Соперник? Одна мысль тотчас мелькнула у вас в уме: может быть, Жак? Но это было невозможно: в течение дня, до обеда, вы не отходили от мужа. Оставив его спящим в каюте, вы кратчайшим путем отправились к Джону Беллу; он ни­как не мог вас опередить. Он мог бы последовать за вами, но и этого не случилось: никто за вами в каюту не вошел.

Кто же тогда мог убить молодого американца? Дру­гая женщина? В конце концов, почему бы и нет? Она или он, но кто-то оказал вам очень своевременную ус­лугу— освободил вас от назойливого, преследовавшего вас своими ухаживаниями и угрозами любовника, ко­торый был вам невыносим. Джона убили, однако сде­лали это не вы и не Жак. Размышляя обо всем этом на палубе, вы в какой-то момент подумали, что надо избавиться от револьвера, бросить его в море — но за­чем, если оружием не пользовались? Револьвер не мог стать вещественным доказательством. И вы его сохра­нили и держите всегда при себе, он и сейчас у вас в сумочке, потому что вы давно уже думаете направить его против себя, если окончательно прольется свет на все обстоятельства.

Молодая женщина, вздрогнув, сделала резкое дви­жение, но Виктор Дельо, все это время стоявший рядом, вырвал у нее сумочку.

—     Нет, мадам! Только не это! — воскликнул он— Вы должны жить, потому что вы не убивали, потому что ваш муж еще больше нуждается в вас теперь, потому что на протяжении оставшейся жизни вы должны иску­пить свою вину перед ним.

Сказав это, адвокат достал из сумочки револьвер и передал председателю. Затем продолжал:

—     Когда вы успокоились, вам не оставалось ничего другого, как вернуться в каюту. Но там вас ждал еще один сюрприз — мужа на месте не оказалось. У вас родилось страшное подозрение: может быть, действи­тельно убил он? Но простая логика опять вам подсказа­ла: это невозможно. Не мог он раньше вас добраться до каюты Джона Белла. Кроме того, Джон ведь стал бы защищаться. Тогда где же мог быть Жак? И почему он вышел из каюты один, без вас — такого никогда не бывало со времени отплытия из Нью-Йорка. Нарастаю­щее беспокойство должно было бы заставить вас снова вернуться в каюту любовника, чтобы узнать, нет ли там мужа, и попытаться еще что-нибудь выяснить. Но мысль о том, что вы снова окажетесь наедине с трупом Джона, помешала вам осуществить это намерение. Кроме того, осторожность подсказывала вам, что не следует появ­ляться поблизости от места преступления. Кто знает? Может быть, полуоткрытая дверь уже привлекла внима­ние и преступление обнаружено? Лучше всего было ждать в своей каюте возвращения Жака. Ожидание за­тянулось...

Минут через двадцать ваше беспокойство переросло в тревогу — что с Жаком? Где он? Наверно, он не мог заснуть и вышел к вам на палубу? Ужасно, что он вас там не нашел... Эта мысль заставила вас выйти из ка­юты. После получасовых поисков, как вы сами сказали во время первого показания, вы снова вернулись в каю­ту в надежде, что Жак уже появился. Его там так и не было. В отчаянии вам пришло в голову худшее — уж не случилось ли что-нибудь с ним? Не выпал ли он, сле­пой, за борт? В испуге вы бросились к комиссару. Ос­тальное известно.

Во время следствия вы были обречены на молчание. Рассказать о том, что вы обнаружили преступление, бы­ло нельзя — тем самым вы признали бы, что были в ка­юте молодого американца. Подозрения пали бы на вас — это могло быть вам безразличным, если бы вы не опасались, что в дальнейшем для Жака обнаружится ваша связь с Джоном Беллом. А этого вы ни в коем случае не хотели. Затем вы были ошеломлены подроб­ностями, которые узнали от следователей. Еще больше вас поразили заявления самого Жака. Вам было непо­нятно, почему он обвиняет себя в преступлении и вооб­ще непонятен смысл его фразы: «Не беспокойся. Я от­вечу за все. Ты поступила правильно, что его убила. Я люблю тебя». Или Жак сошел с ума, убеждая себя, что вы преступница, или, вопреки всякой логике, убил он. Начиная с этой минуты и до сих пор вы тоже, Соланж Вотье, во власти тяжких сомнений. Даже явившись сю­да защищать мужа, вы все еще задаетесь вопросом: не он ли совершил преступление?

Теперь, когда мне удалось доказать вашему мужу, что вы не виноваты в смерти Джона Белла, я надеюсь, мне удастся доказать, что Жак тоже не убивал вашего бывшего любовника, и объяснить, почему он ложно об­винял себя в преступлении. Если позволите, господа присяжные, давайте вернемся к тому моменту, когда Соланж Вотье вышла из каюты, в которой оставался спящий муж.

Мадам Вотье не знала, что в тот день ее муж не спал. Как только жена вышла из каюты, он встал, осто­рожно открыл дверь и последовал за женой на некото­ром расстоянии, чтобы не привлечь ее внимания. Он по­дозревал, что она шла к американцу. Каким образом ему, слепому, удавалось следовать за ней по лабирин­там лестниц и коридоров огромного корабля? Благодаря обонянию, обостренному у него до предела. Его жена, Соланж, всегда использовала одни и те же духи, кото­рые он любил,— как и все слепые, он обожал духи. Ид­ти за ней по коридорам «по запаху» — это для него бы­ло вроде игры.

Это, по-видимому, представляло собой странное зре­лище — слепоглухонемой, с расширившимися ноздрями, на ощупь и по запаху пробирается вдоль коридоров, спускается и поднимается по бесконечным лестницам. Страшно подумать о тех мыслях — поочередно безыс­ходных и мстительных,— которые во время этой про­гулки преследовали Вотье. Несомненно, что мысль об убийстве зародилась у него тогда же. Он не подозревал, навстречу какой опасности идет, даже и представить се­бе не мог сцену, свидетелем которой окажется через не­сколько мгновений. С его чувствительностью смысл ее он понял в одну секунду.

Он надеялся еще, что жена не изменяла ему, но со­мнения увеличивались, ревность жгла его. Как верно за­метил господин генеральный адвокат, «хищник», мол­чаливо преследовавший близкую жертву, делал страш­ное для себя открытие. Животные инстинкты, подавля­емые в течение многих лет мудрым влиянием Ивона Роделека, проснулись во всей своей мерзости. Вотье был готов на все, даже убить. Кого? Он еще и сам не знал. Его или ее? Несомненно, первого, кто попадется под его мстящую руку... А может быть, и сразу двоих. Он шел по коридорам навстречу судьбе, его вел запах — впере­ди была жизнь или смерть.

Перед каютой Джона Белла он заколебался: стран­ная вещь — запах духов уходил и дальше по коридору. Это его озадачило. Как поступить? Войти в каюту или идти дальше по коридору? В конце концов он осторож­но толкнул дверь.

Последуем за ним дальше, в каюту, где он почувст­вовал запах ненавистного американца. Два интимно смешанных запаха могут свидетельствовать только о виновности обоих. Они там... Им не скрыться. Никако­го оружия ему не надо — хватит рук. Зачем терять вре­мя и искать нож для бумаги? Уверенный в своей герку­лесовой силе, Вотье и не думал о том, чтобы использо­вать какое-нибудь оружие для преступления. Им руко­водит рефлекс, подсказанный другим чувством, которым он, слепой, владеет виртуозно,— осязанием. А осязание требует непосредственного контакта — он задушит!

Я настаиваю, господа присяжные, на этом пункте только для того, чтобы исправить грубую психологиче­скую ошибку, допущенную при воссоздании картины преступления. Если бы убил Вотье, то он не стал бы пользоваться ножом, он сделал бы это своими сильны­ми и ловкими руками. Само это воссоздание картины преступления должно было бы удивить инспектора Мервеля и его сотрудников: удар, нанесенный слепоглухоне­мым, слишком профессионален, чтобы его можно было считать достоверным. Это был удар, заранее отрепети­рованный в течение получаса, пока он находился с по­койником. Вотье прекрасно понимал, что исход суда в большой степени будет зависеть от того, как он нанесет этот удар,— а он хотел взять ответственность на себя, чтобы спасти жену. Любой ценой надо было внушить следователям абсолютную уверенность в том, что он способен пользоваться ножом и нанести с первого раза точный удар, несмотря на свою слепоту.

Именно здесь следствие начало спотыкаться. Но вернемся к тому моменту, когда слепоглухонемой осто­рожно входит в каюту, угрожающе вытянув вперед ру­ки. Он наталкивается на койку, спотыкается. Инстинк­тивно протянутые вперед руки натыкаются на лежащее тело, он узнает ненавистный запах, к которому приме­шивается запах духов Соланж, и еще — терпкий запах крови. Уже начинает пахнуть трупом.

Вотье отступил, затем руки снова потянулись к аме­риканцу. Пальцы касаются груди, затем медленно под­нимаются к лицу, останавливаются на шее, ощущают теплую, вязкую жидкость — кровь! Пальцы нащупывают края раны. У слепоглухонемого — никаких сомнений — рана нанесена ножом. Пальцы снова спускаются к гру­ди и на какое-то время замирают в области сердца. Все так и есть — сердце уже не бьется. Американец — мертв, убит. Пальцы начинают бегать по койке, вокруг трупа в лихорадочных поисках орудия преступления. Наконец рука его находит: Вотье тотчас узнает такой же нож для бумаги, которым он часто пользуется в своей каюте, разрезая книги, которые Соланж ему читает.

Пальцы ощупывают все подряд в надежде найти что-нибудь еще. На ночном столике они внезапно зами­рают снова, наткнувшись на еще один предмет —прос­той шелковый шарф, пахнущий духами Соланж, кото­рый он столько раз трогал. Этот шелковый прямоуголь­ник, который Вотье по привычке называл «зеленым шар­фом»,— шарф жены. Еще одно неопровержимое дока­зательство того, что Соланж где-то здесь, недалеко. Но где она может прятаться?

Вотье оставляет койку, чтобы проверить в каюте все — пройти в туалет, ощупать стены, платяной шкаф, багажные полки. Ничего! Никого! И вдруг он понима­ет... Все объясняется! Все так просто и ясно! Под каким- то простым предлогом американцу удалось затащить Соланж в каюту, но она сопротивлялась. Она не захо­тела ему уступить и совершила поступок, который ему, мужу, кажется героическим — она ударила несчастного первым подвернувшимся под руку предметом. Им ока­зался лежащий на ночном столике нож для бумаги.

К несчастью, в этом безумии Соланж потеряла свой шарф, который остался в каюте после ее бегства,— зе­леный шарф. Теперь он понял, почему запах духов Соланж уходил дальше по коридору,— убив американца, Соланж побежала в том направлении, на верхнюю па­лубу. В спешке она даже не захлопнула за собой дверь, которая так и осталась приоткрытой. Поскольку рас­права свершилась, нужно было любой ценой спасти Соланж от обвинения в убийстве. Нельзя было терять ни секунды. В любой момент кто-нибудь мог прийти и об­наружить преступление еще до того, как Жак его «под­делает». Такая верная супруга стоила того, чтобы ради нее пожертвовать собой. Лучший и самый надежный способ отвести подозрение — подставить в этом убийст­ве себя вместо Соланж. Он, слепоглухонемой, возьмет это преступление на себя. Он ничем не рискует, кроме как несколькими годами тюрьмы. Разве они осмелятся осудить на смертную казнь слепоглухонемого от рожде­ния? Учтут смягчающие обстоятельства. Впрочем, за­щищаться ему будет легко — он будет упорно молчать, это произведет впечатление на суд и зародит такое сом­нение, результатом которого будет легкое наказание. Затем, выйдя из тюрьмы, он снова соединится со своей прекрасной женой и заживет с ней счастливой жизнью, без всяких соперников.

Все эти путаные мысли должны были промелькнуть в его разгоряченном мозгу в течение нескольких секунд. Он прикрыл дверь. Прежде всего надо было убрать два вещественных доказательства — нож, на котором оста­лись отпечатки пальцев Соланж, и, в особенности, шел­ковый шарф — он выбросил его в море. Собираясь вы­бросить и нож, Вотье заколебался. Когда его арестуют, то спросят, каким образом он мог убить этим оружием. Нужно было хладнокровно отрепетировать удар, кото­рый в безумии нанесла Соланж, нужно, чтобы он был безупречно точным. Он судорожно зажал в руке нож. Много раз он повторял механическое движение рукой. Только убедившись, что он может продемонстрировать этот смертельный удар при воссоздании картины пре­ступления, Вотье решился выбросить через иллюмина­тор в море нож, на котором были отпечатки пальцев его жены.

Он должен был теперь оставить на месте преступле­ния свои собственные отпечатки. Он хватался испачкан­ными кровью пальцами за все. Он расписался в «своем» преступлении. Чтобы создать впечатление, будто амери­канец сопротивлялся, он с койки перетащил труп к двери, намеренно опрокидывая по дороге мебель. Сно­ва осторожно приоткрыл дверь, чтобы первый, кто пройдет по коридору, обнаружил убитого и убийцу. Ждать пришлось долго. В этом ожидании был особый привкус. Третье хорошо развитое в нем чувство позво­ляло ему во всей полноте ощутить «вкус» преступления, «его» преступления. Я говорил вам, господа судьи, что однажды — только однажды за всю свою странную жизнь — Вотье проявил себя как настоящий зверь. И было это именно в тот момент, о котором я говорю. С необыкновенной остротой он пережил от начала до конца преступление, которого не совершал. В своем воображении он представлял поднятую на американца в справедливом возмездии руку. Он уже больше не со­мневался в том, что действительно был убийцей, и упи­вался воображаемым преступлением. Жак Вотье не со­жалел ни о чем — морально он тоже убил Джона Белла.