Зверь: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Его отец, сенатор Белл — мы могли оценить здесь сдержанность и уравновешенность его показаний, из ко­торых был исключен малейший намек на чувство мести по отношению к убийце единственного сына,— разве он не поведал нам о том, что самой большой радостью для сына в его новой миссии были постоянные контакты с французскими кругами в Нью-Йорке? Разве Джон Белл не пошел на разрыв с красавицей с Бродвея, чтобы иметь возможность побывать во Франции, которую он так любил, хотя никогда ее еще не видел? И разве отец, обнимая его в последний раз перед отплытием «Грасса», не сказал ему: «Может быть, из путешествия ты приве­зешь француженку. Всем сердцем я желал бы этого!» Мне кажется, господа присяжные, что было бы трудно сильнее любить Францию, и между тем спустя три дня, находясь на борту французского теплохода «Грасс», то есть уже на территории Франции, молодой американец был зверски убит одним из наших соотечественников.

Конечно, мотивы остаются неясными, и мы должны отдать должное защите: ей удалось заронить в умы со­мнение на этот счет, но преступление—вот оно! — на­лицо, дважды удостоверенное — многими отпечатками пальцев, снятыми на месте происшествия, и неоднократ­ными признаниями убийцы. Можно также позволить се­бе растрогаться тем печальным фактом, что преступник страдал от рождения тройным недугом, серьезно отяго­щавшим его существование. Было бы нелепо отрицать, что положение слепоглухонемого от рождения — очень незавидно, но является ли это оправданием для убий­ства? Допуская даже, что Жак Вотье с детства был одержим злобой против окружающих, против тех, кто имел счастье видеть, слышать и говорить, все равно спро­сим себя: давала ли эта звериная ненависть право на убийство? Допустимо ли набрасываться на незнакомого человека, к тому же иностранца, который не сделал ни­чего плохого,— на этого молодого американца, отец ко­торого без колебаний заявил: «Я убежден, что если бы мой сын познакомился с Вотье, он им заинтересовался бы — душа у него была благородная».

Единственным возможным оправданием поступка Вотье— если допустить, что вообще можно оправдать пре­ступление,— могла бы быть его невменяемость. Некото­рым из вас, господа присяжные, в начале процесса мог­ло показаться, что мы имеем дело с опасным сумасшед­шим. Справедливый приговор в таком случае мог бы быть иным: поскольку это снимало бы ответственность с подсудимого, защитники могли бы надеяться отпра­вить его в дом для душевнобольных, где он закончил бы свои дни, не представляя постоянной опасности для об­щества. Но показания свидетелей, осведомленность, ав­торитет и независимость которых вне всяких сомнений, доказали, что Жак Вотье — вменяем.

Зверем он только выглядит — хорошо зная, какое тя­гостное впечатление на других производит его внеш­ность, он пользуется этим, чтобы обмануть всех. При необходимости он готов публично симулировать страш­ный истерический припадок, чтобы усилить ложное представление о себе. Все эти гортанные нечеловече­ские крики, слюна, которая течет изо рта, жесты убий­цы— только орудие самозащиты, которым он умело пользуется. Он очень хорошо знает: то, что склонны простить человеку грубому, неспособному себя контро­лировать, никогда не простят человеку культурному. А перед нами именно интеллектуал, действующий созна­тельно, рассчитывающий малейшие свои поступки. Его упорное молчание с того момента, когда он сознался в своем преступлении, — лишнее тому доказательство: этим он надеется убедить суд, несмотря на свои призна­ния и отпечатки пальцев, что не несет ответственности за убийство. Разве нам не давали понять, что Жак Вотье признался в преступлении только для того, чтобы скрыть имя подлинного убийцы, одному ему хорошо из­вестного?

К сожалению, эти утверждения, согласно которым кто-то другой или даже двое других могли убить Джона Белла, ни на чем не основываются, в то время как от­печатки пальцев — неопровержимое доказательство, и против него бессильны любые речи. Благодаря богатому воображению мэтра Дельо дело обретало в какие-то мо­менты такой же оборот, как в детективном романе. Но лучшие романы этого жанра всегда заканчиваются об­наружением преступника. И когда он известен —а в данном случае он известен с того момента, когда стю­ард Анри Тераль первым проник в каюту жертвы,— на­казание должно быть неотвратимым, иначе в этом мирг не останется справедливости.

Считаю необходимым напомнить здесь некоторые за­явления свидетелей со стороны обвинения. Для нача­ла—точные показания комиссара теплохода: «Единст­венный ответ, которого с помощью жены мы могли от него добиться, был: «Я убил этого человека. Я офици­ально признаю это и ни о чем не жалею». Ответ, кото­рый сам Жак Вотье написал с помощью точечного ал­фавита Брайля и который был передан капитаном Шардо следователю по прибытии в Гавр».

Эти показания подтверждены капитаном Шардо.

Показания бортового врача Ланглуа и профессора Дельмо — председателя медицинской комиссии, тща­тельно обследовавшей физическое и психическое состоя­ние Жака Вотье,— свидетельствуют о том, что подсуди­мый действовал в здравом рассудке. Профессор Дельмо клятвенно заверил, что «его интеллектуальные способ­ности даже гораздо выше среднего уровня; он основа­тельно владеет всеми способами выражения, позволяю­щими ему общаться с внешним миром».

Напомню также слова, произнесенные собственной сестрой подсудимого: «Не знаю, виновен Жак или неви­новен, но когда я узнала из газет о преступлении на «Грассе», была не слишком удивлена». Это показание подтверждается выступлениями и других членов семьи, в частности зятя и тещи Жака Вотье — мадам Дюваль.

Разве ректор Марией в ответ на точно сформулиро­ванный вопрос председателя Легри не заявил, что ро­ман Жака Вотье — «произведение человека неординар­ного»?

К этим показаниям можно добавить собственные за­явления основных свидетелей защиты — мсье Ивона Роделека и доктора Дерво. Первый заявил в конце показа­ний о своей уверенности в том, что, несмотря на упорное молчание подсудимого, он полностью вменяем и что Жак Вотье — один из самых организованных умов, какие он когда-либо встречал в течение своей долгой жизни. Что касается второго, то разве он не представил нам, как заметил господин генеральный адвокат, очень правдо­подобное объяснение преступления, которое Жак Вотье мог совершить в слепой ревности по отношению к лю­бому нормальному мужчине, позволившему себе при­близиться к его жене?

В заключение, господа присяжные, скажу, что дока­зательств, признаний и свидетельств более чем доста­точно. Они не противоречат друг другу и указывают нам на убийцу Джона Белла. Думаю, что мои полномочия в качестве защитника жертвы не будут превышены, ес­ли я буду просить суд о наказании преступника. Не за­бывайте, господа присяжные, что за нами наблюдает вся Америка и что, несмотря на некоторые утверждения защиты, значение этого процесса выходит за рамки од­ной только нашей страны. Последствия его будут ощу­тимы за рубежом. Вы сумеете принять решение, достой­ное возложенной на вас миссии: почтить память жерт­вы, наказав виновного по всей строгости закона. Только при этом условии союзная нация, приверженная спра­ведливости, потерявшая за период двух войн стольких славных своих сыновей на нашей земле, павших за ее освобождение, будет по-прежнему с уважением отно­ситься к французской юстиции.

Мэтр Вуарен сел, скользнув взглядом вокруг себя, чтобы увидеть, какое впечатление произвела его речь на публику. Публика осталась к ней безразличной. Бро­сив взгляд на скамью для защиты, он увидел Виктора Дельо, который, казалось, дремал с закрытыми за стек­лами пенсне глазами.

Даниель не сводила со старого друга глаз. Она была уверена, что он, несмотря ни на что и вопреки всему, сумеет спасти своего клиента. Это было надо, надо...

Начав свою обвинительную речь с подробного описа­ния обстоятельств, при которых было совершено пре­ступление на борту «Грасса», и показав, что виновность подсудимого не подлежит сомнению, поскольку собст­венные его признания и отпечатки пальцев указывали на него как на единственного возможного преступника, генеральный адвокат Бертье продолжал:

— Между тем остается один пункт в этом тяжком деле, который господам присяжным может казаться не­ясным,— мотивы преступления. Если бы это преступле­ние было делом рук какого-нибудь садиста или свих­нувшегося, мы нашли бы ему объяснение — просто в наслаждении от убийства. Но у нас есть все основания полагать, что это предположение несостоятельно: пове­дение подсудимого до и после преступления, показания свидетелей, таких, как доктор Ланглуа, профессор Дельмо, ректор Марией и даже мсье Роделек, доказали, что Жак Вотье был не только в здравом уме, но и что он никогда не поступал необдуманно. Мы узнали также из показаний свидетелей, что у Жака Вотье было ярко вы­раженное предрасположение к насильственным дей­ствиям.

Мсье Жан Дони показал нам, на что был способен обвиняемый уже тогда, когда сбросил со стола кероси­новую лампу в садовом домике. Мадам и мсье Добрей признали у барьера, что их юный брат и шурин уже в детстве был настоящим зверенышем. Разве образчик та­кого поведения не был нам представлен здесь, в этом зале, когда мэтр Дельо производил то, что он назвал «экспериментом»?

Мудрые принципы поведения, привитые замечатель­ным воспитателем, до поры до времени усмиряли ин­стинктивные позывы к насилию, но ничто не доказыва­ет, что на борту «Грасса» в Вотье вдруг не проснулся зверь, что заявили о себе подавленные религиозной мо­ралью дурные инстинкты, которые нашли удовлетворе­ние в чудовищном преступлении. В ходе процесса никто не обратил внимания на то, каким образом в сознании слепоглухонемого могла зародиться мысль об убийстве. Но один из свидетелей, приглашенных защитой, доктор Дерво, пролил на этот факт новый свет. Как и все, заинтересовавшиеся в последние месяцы странным слу­чаем Жака, врач, в течение двадцати двух лет постоян­но наблюдавший за воспитанниками в Санаке и в тече­ние двенадцати лет изучавший психологию обвиняемо­го, заявил здесь, что он упорно искал причину, которая могла заставить Жака Вотье совершить подобное пре­ступление. И в конце концов он нашел только одно до­стоверное объяснение. Позволю себе процитировать соб­ственные слова свидетеля: «Жак слишком любил жену, чтобы позволить кому-нибудь отнестись к ней без долж­ного уважения. Не хочу оскорблять память жерт­вы, тем более что ничего не знаю о молодом американ­це. Но чувственные желания Жака Вотье, сосредоточен­ные на единственном существе — жене, могли заставить его попытаться устранить соперника... Сила у него гер­кулесова— он мог бы, наверно, убить, даже не желая этого. Это единственное правдоподобное объяснение его многократных признаний и его деяния».

Разумеется, мэтр Дельо поспешил заверить суд, что свидетель совершает ошибку. Всегда неприятно, когда показания свидетеля, на которого рассчитывали, обора­чиваются против вас. Ибо любой не может не признать здесь, что выдвинутое предположение тем более убеди­тельно, что пристрастие доктора Дерво, если оно есть, может быть только в пользу подсудимого. Что касается нас, то мы полагаем — и не устанем это повторять,— что вывод, сделанный доктором Дерво, основывается на здравом смысле: Жак Вотье убил под влиянием неосо­знанного порыва дикой ревности по отношению к не­знакомцу, который, как ему показалось в возбужденном воображении, посягает на его жену. Хорошо понимаем, что нам могут возразить: «Как вы объясните, что Жак. Вотье набросился именно на незнакомого ему Джона Белла, а не на какого-нибудь другого пассажира на теплоходе?» На это мы ответим: единственное свиде­тельство, на которое может опираться суд, допуская, что обвиняемый и жертва никогда не встречались до мо­мента преступления,— показания Соланж Вотье, собст­венной жены подсудимого. Но свидетельство жены, явившейся в суд с единственной целью — способствовать оправданию мужа,— можно ли его считать достаточно веским? Судить господам присяжным.

Что касается нас, мы убеждены, что Жак Вотье очень хорошо знал жертву до своего преступления, без малейшего колебания и без всякого труда добрался до каюты молодого американца, чтобы совершить убийст­во. В этом преступлении все было обдумано, рассчита­но, взвешено. После обеда Жак Вотье притворился спя­щим, ему это нетрудно было сделать, потому что он спал после обеда каждый день с начала путешествия. Он знал, что жена этим воспользовалась, чтобы выйти подышать на верхнюю палубу. Как только она ушла, он встал, пошел по коридору, в который выходили каюты первого класса, и поднялся по лестнице на площадку, откуда был доступ к каютам класса «люкс». Подойдя к каюте Джона Белла, он постучал в дверь. Молодой аме­риканец, который, должно быть, отдыхал в пижаме, под­нялся, чтобы открыть дверь и встретить посетителя. У Джона Белла не было никаких причин заподозрить в чем-либо безобидного с виду слепоглухонемого, с кото­рым он был знаком. Он закрыл выходившую в коридор дверь и спокойно снова улегся на койке: это важный момент, здесь мы расходимся с инспектором Мервелем, полагающим, что преступник воспользовался сном жертвы, чтобы ее убить. Это предположение кажется нам сомнительным — как тогда Вотье мог проникнуть в каюту?

Что же сделал слепоглухонемой, когда Джон Белл снова лег на койку? Несомненно, он сделал то, что отказывается сделать с момента ареста: издал несколь­ко тех гортанных восклицаний, которые могут создать впечатление, что он в состоянии объясниться устно. Воз­можно даже, Вотье присел на край койки и, воспользо­вавшись тем, что внимание молодого американца было отвлечено попыткой его понять, протянул руку к ноч­ному столику с тайной надеждой обнаружить на нем какой-нибудь пригодный для убийства инструмент. Чут­кими пальцами он прикоснулся к ножу для бумаги. Он уже больше не колебался. Резким движением схватил нож и нанес удар. Этот самый жест он без колебаний, с механической точностью воспроизвел по прибытии теп­лохода в Гавр, когда инспектор Мервель воссоздавал картину убийства.

Все произошло мгновенно: сильно заостренный нож для бумаги — следователь Белен представил суду его копию — перерезал несчастному молодому человеку сон­ную артерию. Из последних сил, с хрипом тот сумел до­браться до двери, чтобы позвать на помощь. Об этом свидетельствует кровавый след, который тянется от по­душки по ковру и до самой двери. Рухнув окончатель­но, он успел судорожно вцепиться пальцами в дверную ручку. Его тело мешало открыть дверь в каюту. Обезу­мевший от содеянного преступник в это время опустил­ся на койку и стал вытирать о простыню окровавлен­ные руки. Затем он впал в прострацию, забыв даже прикрыть дверь, на ручке которой повис убитый. Впро­чем, зачем ему запирать дверь, если он и не собирался отрицать убийства? У него не возникло даже желания покинуть каюту и вернуться к жене, чтобы признаться в совершенном в припадке ревности убийстве. Прежде чем сесть на койку, он сделал только одно — подошел к открытому иллюминатору и выбросил в море нож, ко­торый, как он сказал капитану Шардо, внушал ему омерзение. После этого он стал ждать, пока кто-нибудь явится в каюту и обнаружит преступление, о котором он не сожалел. Сколько времени продолжалось это со­стояние прострации? Как долго оставались наедине слепоглухонемой убийца и подпиравшая дверь колено­преклоненная жертва? Полчаса, максимум — час, до тех пор, пока их не обнаружил стюард Анри Тераль.

Чудовищное, почти непостижимое преступление, по­водом для которого явилась глупая и совершенно неоп­равданная ревность. Потому что даже на мгновение мы не можем предположить какие-нибудь ухаживания со стороны жертвы за мадам Вотье — это было бы оскорб­лением памяти убитого. В равной мере мы не можем предположить, что Соланж, поведение которой и отно­шение к мужу были всегда образцовыми, могла быть неверной мужу. Нет! Слепая ревность — вот причина этой роковой драмы! «Виновата страсть»,— скажут од­ни. «Безумие»,— скажут другие. «Обдуманное преступ­ление»,— утверждает прокуратура. И если нас спросят: «Каким образом могло возникнуть это чувство ревности по отношению к Джону Беллу у слепоглухонемого?» — мы можем ответить просто: «Благодаря запаху».

В самом деле, вспомним произнесенную здесь вчера слепым Жаном Дони фразу: «У нас, незрячих, есть осо­бое чутье, которое позволяет нам догадываться о на­строениях окружающих, незаметно для них улавливать самые интимные их чувства». У Жака Вотье, который не мог ни видеть, ни говорить, ни слышать, единствен­ное чувство развилось до такой степени, что могло за­менить все другие: это чувство обоняния. Развитое до опасной тонкости обоняние могло указать ему на при­сутствие в его жизни соперника. Жаку Вотье достаточ­но было только однажды идентифицировать Джона Бел­ла во время какой-нибудь случайной встречи, чтобы по­том уловить его запах где угодно, даже и на одежде жены,— ведь, как нам ясно объяснил мсье Ивон Роделек, для слепоглухонемого каждый человек обладает своим неповторимым характерным запахом. Этого за­паха могло быть достаточно для того, чтобы тотчас ро­дилась ревность, притом что ни Джон Белл, ни Соланж не подавали для нее ни малейшего повода.

Разве нас, зрячих, не настораживают шевелящиеся губы двух далеко от нас беседующих людей, когда мы их не можем слышать? Нам кажется — чаще всего не­справедливо,— что они говорят о нас, и нам это не­приятно. Никто никогда не узнает, какая разрушитель­ная работа совершилась в возбужденном воображении Жака Вотье в результате простого совпадения запахов. Можно быть уверенным только в том, что он свою месть вынашивал. Впрочем, к необдуманным крайностям он прибегал не впервые. Вспомните, господа присяжные, пожар в садовом домике! Лучший друг подсудимого — слепой Жан Дони — разве не признал у этого барьера, что ровно за десять лет до убийства на «Грассе» Жак Вотье уже пытался убить двух человек? Из этих двоих одна была той, которая должна стать его женой. Единст­венным мотивом для того, чтобы учинить пожар, обошед­шийся, к счастью, без тяжелых последствий, уже была ревность. Жгучая ревность в отношении лучшего друга, в котором он подозревал — тоже несправедливо — со­перника. А привратник института Доминик Тирмон раз­ве не воспроизвел нам беседу с Жаном Дони на другой день после пожара, когда собеседник на его вопрос: «По­чему вы думаете, что Жак совершил этот бессмыслен­ный поступок?» — не задумываясь произнес слова, кото­рые не оставляют никаких сомнений: «Потому что он ревнует ко мне. Он вообразил, что Соланж любит меня, а не его».

Эта же жгучая ревность заметна и на страницах «Одинокого», посвященных семье героя, которая изо­бражена с досадной язвительностью. Тут Жак Вотье то­же дал волю своей ненависти по отношению к тем, кто его окружал и кому он всем обязан.

В противоположность тому, что можно было бы ожидать, Жак Вотье не чувствовал себя духовно ущем­ленным по причине своего тройного недуга. Напротив, мы, скорее, склонны думать, что его интеллект развился необычайно. Перед вами, господа присяжные, не слабое существо, угнетенное своими физическими недостатка­ми, а человек сильный, упорно боровшийся для того, чтобы достигнуть интеллектуального уровня себе по­добных и даже его превзойти. Человек скрытный, хит­рый, который необычайную физическую силу в сочета­нии с умом Макиавелли умеет использовать для того, чтобы произвести на других впечатление угрюмого жи­вотного и строить свое поведение соответствующим об­разом, когда этого требуют его мрачные инстинкты. Осознав в юности, что нормальным людям его тройной недуг внушает жалость, он понял: без особого риска ему можно делать все, в том числе и причинять зло. Кто бы стал противостоять человеку, до такой степени оби­женному судьбой? У кого вместо сердца камень? И он пользуется этим. Никто не осмелился в ходе процесса сказать об этом вслух, но каждый про себя думал имен­но так.

Конечно, нам искренно жаль Вотье, которому от при­роды не даны все человеческие чувства, но нам ясно, что он не любит, чтобы его жалели, он не нуждается в жалости, он чувствует себя достаточно сильным, уве­ренным в себе, чтобы противостоять всем, даже своему защитнику, который, как нам кажется, напрасно пыта­ется изо всех сил спасти его от справедливого наказа­ния. Защита дошла до того, что пыталась нам внушить, будто есть еще по крайней мере два человека, заинте­ресованных в том, чтобы убрать молодого американца. Абсолютно безответственное утверждение, как только что справедливо сказал мэтр Вуарен. Признания под­судимого, его отпечатки пальцев навсегда останутся в архивах уголовной полиции — это неопровержимые до­казательства.

Защита, увлекшая нас домыслами из детективных романов, признала все же, что подсудимый — несомнен­но один из трех таинственных персонажей, которые мог­ли убить Джона Белла. Но он будто бы не совершил преступления по двум причинам: ему не позволила бы совесть и, кроме того, у него будто бы не было для этого времени: истинный убийца на несколько минут его опе­редил. Серьезное утверждение. Не признает ли тем са­мым защита тот факт, что у Жака Вотье было «наме­рение убить»? И поскольку с первых минут следствия на борту «Грасса» доказано, что, кроме него, нет иного возможного преступника, сам защитник подтверждает нашу мысль: преступление было обдуманным.

Мое заключение простое: ссылаясь на триста вторую статью уголовного кодекса, предусматривающую смерт­ную казнь за умышленное убийство, прошу суд вынести решение, которое общество вправе от него ожидать. Я верю в справедливость вынесенного приговора и одно­временно подчеркиваю, что в отношении Жака Вотье не могут быть приняты во внимание смягчающие обсто­ятельства, связанные с его тройным недугом, который, как это доказали самые квалифицированные специали­сты, никоим образом не отразился на его умственных способностях. И поскольку в ходе процесса подсудимо­го нередко определяли словом «зверь», не поддаваясь общему впечатлению, уточним, однако: Вотье — лице­мерный зверь, с прекрасно развитым умом, подготовив­ший преступление, которым он гордится и в котором никогда не раскается.