Зверь: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Краткая обвинительная речь, которую генеральный адвокат Бертье произнес сознательно суховатым тоном, подействовала на публику как холодный душ. Даниель с беспокойством отметила, что Вотье еще больше по­бледнел, когда переводчик перевел ему слова о смерт­ной казни. Девушка отвела печальные глаза от подсу­димого и встретила спокойный взгляд Виктора Дельо. В сотый раз с начала процесса поправив на носу пенс­не, он скромно встал со своего места.

Глава 5 ЗАЩИТА

— Господа судьи, господа присяжные, сначала я должен попросить у вас снисходительного к себе отно­шения и даже простить меня за мою речь, которая, в отличие от речи моего замечательного коллеги мэтра Вуарена и прекрасной речи господина генерального ад­воката Бертье, похоже, будет довольно долгой. Мне предстоит тяжелая задача — спасти Жака Вотье от наказания, которому уважаемые люди, составляющие суд присяжных, посовещавшись и в соответствии с ве­лениями собственной совести, его подвергнут, если мне не удастся показать, что перед нами достойная сожале­ния юридическая ошибка.

В самом деле, с начала процесса все способствовало тому, чтобы установить и даже еще больше усугубить вину Вотье — этого действительно странного подсудимо­го, личность которого постоянно влияла на ход процес­са. Многие свидетели более или менее удачно эту лич­ность нам описали. Я говорю намеренно: «более или менее». У меня такое впечатление, что если мы теперь лучше знаем Вотье — ребенка и юношу, мы мало что знаем о нем взрослом. Разве это не серьезное упущение? Прежде чем осудить человека за такое тяжкое деяние, какое вменяется Вотье, мне кажется необходимым, что­бы у тех, кому надлежит вынести приговор, не было сомнений относительно того, что он за человек.

Итак, перед нами Жак Вотье, слепоглухонемой от рождения, двадцати семи лет, обвиняется в убийстве Джона Белла на борту теплохода «Грасс» пятого мая сего года.

Кто этот человек? Никто не описал его душевное состояние лучше, чем он сам, изображая главного ге­роя в начале романа «Одинокий». Героя, который похож на него, как брат. Тот, кто прочитает роман, узнает Жака Вотье. Но, по совести говоря, много ли здесь та­ких, и в частности среди вас, господа присяжные, кто прочитал хотя бы несколько страниц этого необычного произведения? И если такое желание возникло у кого- то, не кажется ли вам, что ключ к той тайне, которой подсудимый себя окутал,— в этом романе?

Прежде всего давайте вспомним поразительную вещь: к десяти годам Жак Вотье уже пробыл десять лет в тюрьме. Он был узником ночи, узником окружавшего его с рождения мрака. Действительно, это был только зверь, но зверь, прозябавший в инстинктивном ожида­нии события, которое перевернуло бы его животную жизнь. Можно сказать, что смутно, даже не осознавая этого чувства, маленький Вотье надеялся. Возможно, он пребывал бы в этом состоянии еще и по сей день, если бы скромная девочка, всего тремя годами старше его, маленькая Соланж, с восхитительным детским упорст­вом не постучалась в дверь его тюрьмы. Соланж была первой, разрушившей стены мрака, открывшей слепо­глухонемому окно в мир.

У открытого одна сидят двое детей — такую картину увидел Ивон Роделек, когда впервые оказался в этом неблагополучном доме. Отныне перед нами три глав­ных героя драмы, которую нам предстоит пережить. Я скажу даже больше: это единственные герои, которые для нас имеют значение,— Жак, Соланж, Ивон Роделек. Остальные — только статисты. Давайте определим ис­тинную цену каждому и избавимся от этих статистов, одного за другим, в том самом порядке, в каком они предстали перед судом. Освободив сцену, мы сможем вернуться к основным героям.

Сначала поговорим о свидетелях обвинения. Я умышленно не буду особо распространяться о показа­ниях стюарда Анри Тераля, комиссара Бертена, капи­тана Шардо, доктора Ланглуа, инспектора Мервеля и профессора Дельмо. У меня есть все основания думать, что эти первые шестеро свидетелей только объективно рассказали об обстоятельствах, при которых на борту «Грасса» было обнаружено преступление, и об аресте и предварительных допросах предполагаемого преступни­ка. Позже, когда речь пойдет о характере самого пре­ступления, я вернусь к некоторым деталям в этих по­казаниях, оставшимся, на мой взгляд, недостаточно проясненными. Сейчас же мне кажется уместным на­чать с показаний седьмого свидетеля — сенатора Тома­са Белла.

Томас Белл нарисовал нам очень лестный и — при­знаем это — трогательный портрет своего сына Джона. Любой отец, если только он не лишен человеческих чувств, будет защищать память единственного сына, не­ожиданно ушедшего из жизни при трагических обстоя­тельствах. Такой отец искренне считает, что выполняет свой долг; ошибки и умолчания, которые могут случить­ся в его показаниях, в сущности, понятны и извинитель­ны. Сенатору Беллу, как всем несчастным отцам, не удалось этого избежать. Но прежде всего, хочу подчерк­нуть: я полностью согласен с моим глубокоуважаемым коллегой мэтром Вуареном, утверждавшим, что из по­казаний сенатора Белла «исключен малейший намек на чувство мести по отношению к убийце единственного сына». Я тоже совершенно убежден, что свидетель не испытывает враждебных чувств по отношению к обви­няемому. Им владеют другие чувства, он пересек Ат­лантический океан только для того, чтобы громко зая­вить за границей о достоинствах дорогого ему человека. Я,сказал «за границей», потому что в собственной стра­не молодого Джона, к сожалению, далеко не так цени­ли, как хотел нам дать понять его уважаемый отец. В действительности Джои Белл пошел совсем не по отцов­ским стопам! Если в юности он записался в морскую пехоту, то только потому, что отец заставил его это сделать после скандала, связанного с любовными по­хождениями. Самое малое, что можно сказать по этому поводу, это то, что этот темпераментный молодой чело­век отнюдь не стеснялся водить постоянную компанию с приятными, но малодобродетельными особами, обита­ющими в барах Манхэттена и ночных клубах Бродвея. Джон достойно исполнял свой воинский долг и вернул­ся с войны с четырьмя наградами, однако, в противопо­ложность тому, что растроганно утверждал отец, пере­несенные на войне лишения ничуть не умудрили его. Да­же напротив — казалось, что жажда женщин стала его неуемной страстью.

Именно в эту пору он познакомился с соблазнитель­ным созданием, Филис Брук. Ее официальная профес­сия— платная партнерша для танцев в одном из высо­коразрядных дансингов на Пятой авеню — служила прикрытием для неофициальной, менее достойной, на которую полиция часто закрывает глаза, но мораль осуждает. Среди бесчисленных друзей, которых она при­нимала у себя дома, был и Джон Белл, быстро поддав­шийся ее чарам до такой степени, что поначалу даже хотел жениться на ней. Отец, старавшийся разорвать любой ценой эту позорную для чести семьи связь, выну­дил Джона отправиться на ближайшем теплоходе — им оказался «Грасс» — во Францию.

Я упомянул этот факт исключительно потому, что он может иметь важное значение в моей дальнейшей речи, а также чтобы опровергнуть ту мысль, которую мэтр, Вуарен и господин генеральный адвокат Бертье ловко заронили в сознание господ присяжных, будто бы Джон Белл отправился в путешествие «из любви к Франции». В действительности причиной для этой поездки, решение о которой было принято в последнюю минуту, стала ба­нальная история, связанная с женщиной. Разве госпо­дин сенатор Белл не повторил здесь фразу, произнесен­ную его сыном перед отплытием, которая дает закончен­ное представление о ситуации: «Я очень хорошо понял.

папа, почему ты поторопил меня с отъездом. Ты был прав: эта девушка не для меня...»

Следовательно, как я уже дал понять, это совсем не то преступление, которое могло бы дать повод великой союзной нации требовать отмщения из чувства патрио­тизма. Соединенные Штаты доказали, что у них доста­точно здравого смысла, чтобы не рассматривать част­ный случай как межгосударственную проблему. Разу­меется, и я не устану это повторять, господину сенатору Беллу простительно выступать во французском суде присяжных в роли отца-заступника, но, как я полагаю и как это подтвердят впоследствии факты, большая сдержанность была бы для него предпочтительнее. Же­лающий доказать слишком много обычно ничего не до­казывает. Дополнив таким образом показания этого важного свидетеля, перейдем к следующему — родной сестре обвиняемого Режине Добрей.

Мадам Добрей явилась свидетельствовать против брата с таким напором, который не мог не удивить при­сутствующих. Но ничего нового из ее показаний мы не узнали, разве что убедились в одном: если в сердце Жа­ка для сестры не нашлось места, то и сестра платит ему тем же. Она его не любит, даже ненавидит. Я попытал­ся выяснить причину этой ненависти, которая проходит через все ее показания. Мадам Добрей напрасно при­крывалась здесь своими так называемыми «религиозны­ми принципами», не позволившими ей развестись с Жор­жем Добреем, с которым она живет раздельно четыр­надцать лет. Действительная причина гораздо более прозаическая: Режина Добрей не развелась с Жоржем Добреем просто потому, что муж продолжает выплачи­вать ей солидное содержание, которое и позволяет ма­дам Добрей так элегантно одеваться — уважаемая пуб­лика имела возможность это отметить. Если бы у Режины Добрей в самом деле были серьезные религиоз­ные убеждения, то любовь к ближнему выразилась бы и в любви к брату. Словом, я повторяю: она его ненави­дит. Эта ненависть, впрочем, есть закономерное продол­жение двух других чувств, глубоко укорененных в душе свидетельницы, — корыстолюбия и гордости. Корысть дала о себе знать, когда Добрей по совету родителей, боявшихся дурной наследственности, решил развестись с женой. Гордость же сквозит в той уничтожающей оценке, которую она не постеснялась дать книге своего брата, где в одном из персонажей узнала себя. И в особенности — в ее отношении к нежной и доброй Соланж. Невестка — дочь служанки! Этого она ей никогда не простит. Впрочем, я убежден, господа присяжные, что на ваше решение едва ли повлияют ее показания. Пе­рехожу к следующему свидетелю.

Выступление мсье Жоржа Добрея нам показалось не лишенным человеческого достоинства. Мы благодарны ему за то, что он неоднократно протестовал против то­го, что несчастного ребенка изолировали от внешнего мира. Но мы не можем простить свидетелю того, что раздельное проживание с женой он объяснил исключи­тельно страхом иметь ребенка, похожего на своего юно­го шурина. Жорж Добрей, известный в Париже бирже­вой маклер, просто боялся потерять престиж из-за трой­ного недуга Жака. Вызывает удивление, что у этого не слишком отважного человека явилась потребность вы­ступить в хоре вместе с другими и хоть немного доба­вить к обвинениям по адресу шурина, о чем свидетель­ствует его заявление об «очень выраженном отвраще­нии, которое внушали Жаку члены семьи».

Теперь мы подошли к теще подсудимого — Мелани Дюваль. Эта добрая женщина поведала нам, что «когда Жак был маленьким, он не был плохим ребенком». Сле­довательно, можно заключить, что в ту пору служанка семьи Вотье жалела слепоглухонемого мальчика. Но эти чувства резко переменились, когда встал вопрос о бра­ке Соланж с Жаком. Несмотря на свое скромное проис­хождение — а может быть, именно вследствие этого,— Мелани считала, что ее дочь могла бы выйти замуж за какого-нибудь нормального и богатого парня вместо то­го, чтобы связывать свою судьбу с убогим, у которого не было ни гроша. Это возмущало здравый смысл Мелани, женщины из народа, которая всю жизнь тяжело работала, чтобы сделать из своей дочери даму. И к то­му же главный упрек, даже позор,— я цитирую собст­венные слова свидетельницы — «думать, что такая кра­сивая девушка могла связать жизнь с человеком, кото­рый ее никогда не видел и никогда не сможет увидеть».

С этого времени более упорного врага, чем Мелани, у Жака не будет. Той Мелани, которая явилась сюда, чтобы прокричать со всей злобой, копившейся у нее го­дами: «Вы думаете, Соланж весело быть женой убий­цы!» Ибо у Мелани, которая, впрочем, ничего не знает о преступлении, нет никаких сомнений —ее зять, безус­ловно, убийца. Она желает даже, чтобы ее зять как можно скорее был осужден к высшей мере наказания и ее дочь, став свободной, могла бы начать новую жизнь.

Вспомните, господа присяжные, что ненависть ограни­ченного ума — беспощадна. И естественно, эту нена­висть Мелани перенесла на Ивона Роделека, прекрасно­го воспитателя, на которого она навешивает все мысли­мые грехи только за то, что он «подстрекал» ее дочь к браку. Старая служанка не останавливается перед ут­верждением, что «этот мсье Роделек загипнотизировал ее дочь», не останавливается она и перед бессмыслен­ными суждениями обо всем братстве Святого Гавриила.

Причины, заставившие Мелани Дюваль свидетельст­вовать против зятя,— малодостойны и лишены юриди­ческого основания. Суд уже оценил их должным об­разом.

Последним свидетелем со стороны обвинения был Жан Дони. Здесь мы сталкиваемся с позицией иного ро­да, но — увы! — не менее тягостной, чем в предыдущих случаях. Показания этого так называемого товарища юных лет самые хитроумные, и в них кроется более все­го ненависти. Мсье Дони удалось даже, господа при­сяжные, заронить серьезные сомнения в ваши души в связи с его своеобразной версией пожара в садовом домике. Этому пожару, похоже, придали куда более серьезное значение, чем он того заслуживает. В дейст­вительности же событие, которое могло иметь драмати­ческий исход, было всего лишь проявлением ревности Жана Дони по отношению к Жаку Вотье.

В том, что Жак Вотье любил Соланж с юности,— нет никаких сомнений. В дальнейшем я покажу на фактах, что глубокая любовь Жака к девушке, которая впослед­ствии станет его женой, с годами только усиливалась. То, что Соланж в ту пору, когда она прибыла в Санак, испытывала нежное чувство к Жаку,— в этом тоже нет никаких сомнений, несмотря на вполне понятные коле­бания, испытанные несколькими годами позже, когда мсье Роделек посоветовал ей выйти замуж за Жака. Верно также и то, что Жан Дони сам был безумно влюблен в эту хорошенькую и обаятельную девушку. Впрочем, следовало бы удивиться, если бы было ина­че: небольшое расследование, которое я недавно провел в Санаке, убедило меня в том, что Соланж Дюваль ос­тавила там неизгладимое впечатление. Можно даже ска­зать, что весь институт был влюблен в эту яркую, при­ветливую девушку; само ее присутствие вносило в су­ровую, наполненную учением жизнь воспитанников не­много той женственности, о которой с сочувствием го­ворили мсье Роделек и доктор Дерво. Жан Дони не мог не поддаться этому общему чувству по отношению к ней. Ведь он сам сказал: «Я знал от товарищей, глухо­немых, которые могли ее видеть, что она была очень красивая. Единственное, что могли отметить мы, сле­пые,— ее приятный голос».

Ах, господа, какие мечты, какие новые и пылкие чув­ства должно было вызвать в сердцах этих молодых лю­дей одно присутствие женщины! Но и ревность должна была появиться тоже. У Жана Дони она была двояко­го свойства: ревность мужчины, понимающего, что жен­щина, о которой он мечтает, никогда не будет принад­лежать ему, и в то же время ревность по отношению к девушке, занявшей его многолетнее место «покровите­ля» Жака. Сколько желчи в этих словах свидетеля: «По некоторым интонациям Соланж Дюваль — слух нас ни­когда не обманывает — можно было почувствовать, что за этой внешней мягкостью, которая могла ввести в за­блуждение зрячих, скрывалась железная воля!» Из-за этой ревности он сам себе противоречит в своих показа­ниях. Он любит Соланж и в то же время ее ненавидит. Он тоже явился сюда по своей доброй воле свидетельст­вовать против бывшего друга и тем самым — косвенно — против той, которая некогда отвергла его ухаживания. Это показания озлобленного человека. Известность, ко­торую спустя несколько лет приобрел Жак после выхо­да «Одинокого», только усилила эту злобу. Соперник не только остался единственным избранником Соланж, но слава придала ему еще больше значения в глазах лю­бимой женщины. Люди с такой душой, как у Жаиа До­ни, трудно переносят подобные вещи. То, что он приехал на свадьбу и сел за орган,— всего-навсего итог настой­чивых просьб мсье Роделека.

Узнав о преступлении на «Грассе», неудачливый со­перник Жан Дони решил, что час отмщения пробил. Он дошел даже до того, что свой добровольный визит к сле­дователю объяснил требованием совести. Воспроизвожу собственные его слова: «Должен ли я отмалчиваться, когда все думают, что Жак Вотье не способен совер­шить преступление, или, напротив, мне следует пока­зать, что это была не первая попытка для обвиняемого? Долг, как бы это ни было трудно по отношению к другу юности, к которому я сохранил добрые чувства, обязы­вал меня прояснить истину». Разве такие слова, господа присяжные, должен был бы произнести перед вами че­ловек, назвавшийся лучшим другом Жака Вотье в юно­сти?

Рассказ о пожаре — это изощренная ложь. Он совер­шенно не соответствует действительности, как с цело­мудренным достоинством дала нам это понять Соланж Вотье. Так же как и она, и брат Доминик, мы не будем распространяться об этом пожаре. Заметим только, что господин генеральный адвокат не преминул в своей ре­чи сослаться на лживые показания Жана Дони, утверж­дая, что случившееся на «Грассе» было не первой по­пыткой Вотье совершить преступление. По нашему скромному мнению, заключение господина генерального адвоката, не побоявшегося поставить в один ряд про­стую ссору между молодыми людьми и преступление, совершенное десятью годами позже, представляется по меньшей мере неожиданным.

Теперь мы переходим к разбору показаний свидете­лей со стороны защиты. Как бы странно это ни выгля­дело в глазах суда, мы не вполне удовлетворены этими показаниями, несмотря на выраженные в них чувства привязанности и уважения по отношению к подсудимо­му. У нас даже сложилось впечатление, что чрезмерная любовь такой матушки, как мадам Вотье, веселая бол­товня такого славного человека, как брат Доминик и доброжелательная проницательность такого опытного доктора, как мсье Дерво, могли заронить сомнение в ду­ши присяжных и больше навредили обвиняемому, чем ему помогли.

Мадам Симона Вотье изливалась перед судом с пылом раскаивающейся матери. Я тщательно взвеши­ваю свои слова: как и другие члены семьи, Симона Вотье в течение первых десяти лет пренебрегала несчаст­ным Жаком Интерес к нему проснулся, когда его уже не было рядом с ней. Тут она просто подчинилась тому странному чувству, благодаря которому мы открываем новые качества в покинувших нас людях. Тяжела вина Симоны Вотье: мать у которой нет ни малейшей привя­занности к своему несчастному ребенку,— чудовище. Ре­бенок это инстинктивно почувствовал и отдалился от женщины, присутствие которой ему сначала было без­различно, а потом стало невыносимо. Ничего нельзя было сделать, чтобы сблизить сына и мать,— показания Ивона Роделека и доктора Дерво не оставляют сомне­ний на этот счет. Всякие попытки сближения заканчи­вались плачевно. Если у кого-то из господ присяжных и были еще сомнения относительно характера взаимоот­ношений между сыном и матерью, они могли получить о них точные представления по тому равнодушию, с кото­рым обвиняемый отнесся к запоздалым слезам Симоны Вотье, умолявшей его защищаться и кричавшей перед всеми здесь о невиновности ее Жака.

В том, что мать убеждена в невиновности сына, нет ничего удивительного, но страдания Симоны Вотье — это, в сущности, только крик дважды раненного само­любия: во-первых, бешеная злоба от того, что другой, Ивон Роделек, заменил ее в сердце Жака, и, во-вторых, вполне понятное отчаяние от того, что имя, которое она носит, оказалось связанным с преступлением.

Мои слова у некоторых вызовут удивление: зачем же я тогда пригласил эту свидетельницу? Отвечу им, что место матери может быть только среди защитников. Лучше уж истерические упреки Симоны Вотье тем, кто, как она напрасно считает, украл у нее любовь ее ре­бенка, чем ненависть старшей сестры. Материнская ис­кренность Симоны Вотье, стыд за свое прежнее поведе­ние показали, что хотя в прошлом все члены семьи ве­ли себя как монстры по отношению к слепоглухонемому ребенку, но теперь по крайней мере один из них спосо­бен искупить свою вину. Как и я, вы, господа присяж­ные, забудете достойные сожаления чувства, выражен­ные по отношению к тем, кто имел более сильное, чем она, влияние на ее сына, и сохраните в памяти только образ этой несчастной, в бессильном отчаянии простер­шейся перед вами после восклицания: «Умоляю вас, господин переводчик, скажите ему, что мать здесь, ря­дом с ним, чтобы помочь... Мать, которая знает лучше кого бы то ни было, что он не способен убить... »

Я искренне полагаю, что мать должна догадываться, убивало ее чадо или не убивало. Для Симоны Вотье ее сын Жак — невиновен. Это свидетельство, которым пре­небречь нельзя.