Зверь: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Мсье Доминик Тирмон, симпатичный институтский привратник,— добрый человек и одновременно, как это часто бывает среди привратников,— добродушный бол­тун. Он с большим удовольствием и своеобразно пове­дал нам о сгоревшем садовом домике. Для него это был всего лишь несчастный случай, и не будем больше воз­вращаться к этому. Зато его разговорчивость оказалась нам полезной в другом отношении — подробно, в дета­лях он рассказал нам о чувстве цвета у подсудимого.

Таким образом мы узнали, что представление о цвето­вом спектре было у Жака Вотье неверным. По правде сказать, было бы удивительно, если бы оно было вер­ным. Действуя по аналогии, Жак Вотье представляет себе цветовой спектр, соотнося каждый цвет с вкусом и запахом. Так, подсудимый никогда не представляет себе предмет, не наделив его инстинктивно цветом. Как мы по­кажем позже, это смешение сыграло основную роль в мо­мент преступления на «Грассе». Необычный эксперимент, который я провел с Жаком Вотье в присутствии его жены, уже доказал вам, господа присяжные, две вещи: для Жака Вотье имеет важное значение шелковый шарф, который носит его жена, и он не может без содрогания «слышать» слова «зеленый цвет». Обратите внимание, господа присяжные: от зеленого цвета подсудимый при­ходит в ужас! С чем связано это отвращение? Простая логика дает нам ответ: потому что с зеленым цветом у него связано дурное воспоминание. Скажем даже: страшное воспоминание. Что касается шарфа, который носит его жена — на самом деле он не зеленый, а се­рый,— должен сделать одно признание: именно я по­просил Соланж Вотье прийти в суд с этим шарфом на шее. Это было необходимо для того, чтобы мой план удался. И я не жалею об этом, хотя у эксперимента бы­ла и весьма неприятная сторона. Поблагодарим же брата Доминика за его свидетельство и проанализиру­ем показания последнего свидетеля со стороны защи­ты—доктора Дерво.

Итак, доктор Дерво также явился в суд с искренним желанием помочь подсудимому. Взвешенные показания этого известного врача, после Ивона Роделека, несом­ненно, лучше всего знающего Жака Вотье, имеют боль­шое значение. На этот раз перед нами образованный, с практическим умом человек, не подверженный горячим порывам веры. Доктор сам перед нами признался, что, «не будучи тем, кого называют атеистом, он тем не ме­нее всегда был скептиком». Скептицизм, который отно­сится с доверием только к научным результатам экспе­риментального метода. Врожденный вкус к эксперимен­ту, следовательно, очень развит у этого практика. Имен­но поэтому он и посоветовал Ивону Роделеку не только воспитывать Жака, не забивая ему голову Евангелием, но также пробудить в душе слепоглухонемого новую нежность взамен недополученной от слишком эгоистич­ной матери. Можно утверждать, что олицетворявший собою науку доктор Дерво был в такой же степени от­ветствен за брак Жака с Соланж, как и олицетворяв­ший собою религию Ивон Роделек. Восхитительная от­ветственность, ибо я продолжаю настаивать на том, что этот брак был удачным.

К сожалению, научный склад ума доброго доктора в сочетании с издержками профессионализма слишком далеко его завели в личном расследовании преступле­ния на «Грассе». Оказавшись неспособным решить про­блему отпечатков пальцев и собственных признаний подсудимого, рационалистический ум доктора Дерво на­чал искать каких-то оправданий преступлению. У нас нет никаких иллюзий: этот свидетель внутренне был все же убежден в виновности Вотье. Поэтому, увидев, какой вред он нанес ему своими показаниями, добрый доктор в конце своего выступления попытался без особого ус­пеха объяснить суду, что его неправильно поняли.

Господин генеральный адвокат не преминул, впро­чем, сделать из этих показаний вывод, исключительно неблагоприятный для подсудимого. И только после за­явленного мной намерения доказать в своей речи, что Жак Вотье — не преступник, доктор Дерво попытался смягчить последствия своего выступления и свел поле­мику исключительно к моральным проблемам. И он на­шел не лишенный значения, заставляющий иначе взгля­нуть на вещи аргумент, когда заявил: «Жак Вотье слишком боготворил жену, чтобы подвергнуть ее тому позору, который она переживает уже полгода». Это ска­зал уже не ученый, а просто человек с умом и сердцем. Даже не подозревая об этом, доктор Дерво в тот мо­мент прикоснулся к истине: вина подсудимого заключа­ется только в том, что он все сделал для того, чтобы взять на себя ответственность за преступление. Причи­на же всему этому — безграничная любовь к женщине, доведенная до крайней степени самопожертвования. Тут мы подошли к главному персонажу драмы — Со­ланж Вотье. Последуем за ней шаг за шагом, анализи­руя обстоятельства преступления.

Комиссар Бертен и капитан Шардо оба в своих по­казаниях заявили, что Соланж Вотье общалась с му­жем сразу после обнаружения преступления, в тюрем­ной камере на теплоходе. Этот молчаливый и непонят­ный для двух свидетелей разговор велся руками: лег­кие пальцы жены бегали по фалангам пальцев мужа. Сама она утверждала, что задала ему только один воп­рос: «Это неправда, Жак? Ты не делал этого?» И он будто бы ей ответил: «Не беспокойся. Я отвечу за все. Я люблю тебя». Ответ возможный, но едва ли достовер­ный. Скорее, Жак Вотье мог бы ответить жене так: «Я знаю, что вина —твоя, но молчи! Ты поступила пра­вильно, что убила его. Только ни в коем случае не при­знавайся. Я спасу тебя». Ответ, который, как видите, по­ворачивает проблему совсем другой стороной. У нас же есть все основания считать, что он был именно таким. Соланж в тот момент оцепенела. Ее вина? Конечно, она была, но не в том смысле, как понимал это муж. Жак Вотье был убежден, будто он располагает неопровержи­мым доказательством того, что любимая, обожаемая жена — убийца Джона Белла. В этой уверенности он пребывает и до сих пор. Взгляните на его напряженное в беспокойном ожидании лицо: переводчик сообщает ему каждое мое слово. Вотье только того и хотел бы, чтобы освободиться от страшных, терзающих его сомнений. Он боится, что его жена, милая добрая Соланж, которая для него — все и без которой он не мыслит жизни, мо­жет стать обвиняемой. Посмотрите, как струится пот по его лбу. Это — агония ожидания. Дай Бог, чтобы это не стало агонией любви. Он ждет. И начинает задаваться вопросом: а вдруг этот чертов адвокат, который уже несколько недель бьется, чтобы спасти ему жизнь напе­рекор его собственному желанию, вдруг возьмет да и откроет истину?

Жак Вотье, сейчас я вам докажу, что ваша жена не убивала, и с той минуты вы перестанете запираться в вашей «героической» лжи. С первой моей встречи с вами в тюрьме Санте я знал, что вы всем лжете, Жак Вотье, даже мне вы доверились не больше, чем всем осталь­ным. В тот день вы набросились на меня, чтобы дать ясно понять: вам не нравится, что адвокат вмешивается в ваши дела, но в особенности вам хотелось убедить ме­ня в том, что вы — всего-навсего заурядный зверь. К этой мысли вам удалось склонить уже почти всех, от капи­тана «Грасса» до следователя, включая сюда же ин­спектора Мервеля, бесчисленных психиатров и судебно- медицинских экспертов. Не забудем также моих пред­шественников-защитников, которые были вынуждены от­казаться от этого запутанного дела, потому что они не надеялись ничего из вас выжать, но рисковали при этом быть вами задушенными. Я готов признать: притворя­ясь зверем, вы были гениальны, Вотье. Верх вашего ис­кусства в этом деле — обман тюремного надзирателя. Этот достойный человек был глубоко убежден, что вы — опасное животное, много раз он советовал мне быть предельно осторожным с вами. К несчастью для вас, Вотье,— или, скорее, к счастью,— со мной вам не повез­ло. Будучи человеком редкой проницательности, вы очень скоро поняли, что со мной ваш ловкий трюк не пройдет. И тогда вы просто замкнулись. Я сделал вид, что принимаю вашу игру, но решил непременно заста­вить вас заговорить, когда придет время.

В ходе процесса мне уже дважды удалось это сде­лать. В первый раз — когда ваш воспитатель прикоснул­ся к вашей руке, и вы заплакали. Вы не можете отка­заться от этих горьких слез, Вотье. Они были прекрас­ны, потому что шли от сердца. Второй раз — когда вы дотронулись до шарфа жены. Бессильное бешенство, в которое вы впали, было искренним. Следовательно, два­жды мне удалось доказать наглядным образом, что все ваше поведение с тех пор, как вас обнаружили на койке Джона Белла, не более чем фантастическая комедия. Вы можете быть зверем, я не отрицаю этого. Вы даже однажды — всего один раз в жизни — были им до такой степени, что редко какой человек мог бы сравниться с вами. Когда придет время раскрыть карты, я напомню, при каких обстоятельствах это случилось. Но что вы всегда и вообще зверь, как думает здесь большинство присутствующих, потому что вам удалось создать о себе такое впечатление,— это неправда!

Я только что вам сказал, что ваша жена — не убий­ца: но это не означает, что она невиновна. Просто ее вина в другом. Пеняйте же теперь на себя: ваше упор­ное молчание и ваша упорная ложь поставили меня перед печальным выбором — или позволить вас, неви­новного, осудить, или публично открыть вам то, чего вы предпочли бы не знать никогда.

Лгали не только вы: ваша жена тоже обманула, ко­гда неверно передала ваш ответ на первый вопрос, за­данный вам в камере на теплоходе. Но могла ли она поступить иначе?

Господа присяжные! Соланж Вотье знала, что муж действительно считал ее убийцей Джона Белла, в то время как она к преступлению отношения не имела. Она знала также, что это внутреннее убеждение Жака дей­ствовало на него, как бальзам, что это успокаивало его относительно поведения жены, что оно почти доставляло ему удовольствие — такова любовь этого человека: он предпочитает видеть жену убийцей домогавшегося ее мужчины, нежели состоящей с ним в предосудительной связи. Соланж — убийца Джона Белла — это героиня, которая убила, чтобы не обманывать его, Жака. С той самой минуты, как он счел, что знает истину, Вотье одер­жим только одной мыслью — спасти жену, которая уби­ла соперника, чтобы остаться верной мужу. Именно по­этому он терпеливо ждал в каюте, пока его арестуют, поэтому он с удивительной ловкостью подделал улики на месте преступления, чтобы подумали, будто он его со­вершил, а не его жена, поэтому, наконец, он дал жене такой странный ответ на ее вопрос: «Я знаю, что вина — твоя, но молчи! Ты поступила правильно, что его убила. Только ни в коем случае не признавайся. Я спасу тебя». Такое поведение легко объясняется безграничной лю­бовью Жака к Соланж, но оно совершенно неоправдан­но, если доказать, что жена не убивала, как это думает Вотье, молодого американца,— его убил кто-то третий. Это подтверждает то, что я не уставал повторять: три человека были заинтересованы в том, чтобы убрать Джона Белла. Вотье — чтобы избавиться от соперника, Соланж — чтобы перечеркнуть прошлое, которое ей ме­шало и угнетало совесть. У настоящего убийцы были свои причины, о которых мы скажем в свое время.

Я знаю, господа судьи, насколько странной может показаться вам моя речь, но еще раз прошу вашего вни­мания. Мне нужно дать вам представление о тех шести месяцах, которые предшествовали возвращению в Евро­пу четы Вотье.

Начнем с того, что Вотье и его жена заставили всех поверить, будто они никогда не были знакомы с жерт­вой. Они оба солгали. На этот раз защита совершенно согласна с прокуратурой, которая утверждает, что Соланж и Жак Вотье хорошо знали Джона Белла. Вчера утром мне подтвердили по телефону из Нью-Йорка, что молодой американец, хорошо известный во французских кругах в Соединенных Штатах, проникся дружескими чувствами к супругам Вотье. В. том, что эти чувства бы­ли взаимными, уверенности нет. Исключительно для то­го, чтобы иметь точное представление о характере взаи­моотношений между этими тремя лицами, мне представ­ляется необходимым взять дополнительные показания у Соланж Вотье. Я прошу господина председателя сно­ва пригласить свидетельницу.

—      Суд удовлетворяет требование защиты, — заявил председатель Легри, коротко посовещавшись с заседа­телями и после того, как генеральный адвокат утверди­тельно кивнул головой.

Молодая женщина снова вышла к барьеру, не скры­вая удивления.

—     Мадам Вотье,— продолжал старый адвокат, под­ходя к застывшей в напряженном ожидании свидетель­нице,— надеюсь, вы не рассердитесь на защитника му­жа за то, что он вызвал вас сюда во второй раз. Это было совершенно необходимо для того, чтобы наконец достигнуть общей стоящей перед нами цели: оправдать Жака. Для начала позволю себе напомнить вопрос, за­данный вам председателем Легри во время первого по­казания: «Вспомните, мадам, за время пятилетнего путешествия по Соединенным Штатам вам никогда не случалось встречать жертву — Джона Белла?» Вы ответили отрицательно.

Так вот, как бы тяжело это ни было для меня, счи­таю своим долгом сказать вам, что вы солгали, мадам Вотье. Вы очень хорошо знали этого Джона Белла более года. Он представился вам и вашему мужу после одного из ваших выступлений в Кливленде, Он сразу произвел на вас приятное впечатление. Но и то сказать: разве он не старался изо всех сил облегчить ваши переезды и пребывание в городах, где вы выступали? Разве его лю­безность не доходила до того, что он сам возил вас на автомобиле? Разве не было приятным его внимание по отношению к вам? И случилось то, что неизбежно дол­жно было случиться: ведь молодой американец был кра­сив. Разве не было у него сравнительно с вашим мужем неоценимого преимущества — он мог видеть вас? Он пожирал глазами ваше лицо, вашу изящную фигуру, в его взгляде выражалось неукротимое желание нормаль­ного здорового янки по отношению к красивой француз­ской женщине. Несмотря на безграничную нежность к мужу, вы не смогли до конца привыкнуть к мысли, что именно он, единственный, так никогда и не увидит вас, в то время как глаза всех других могли наслаждаться ва­шей красотой. Во время первого показания вы, мадам, произнесли ужасную фразу: «В моей нежности было слишком много жалости. Людей, к которым испытыва­ют жалость, не любят! Им сострадают!»

Я сожалею, Жак Вотье, что должен сегодня все это сказать, не щадя вас, без обиняков, но могу ли я иначе? Ваше лицо становится все более несчастным, страдальческим. Умоляю вас, Вотье, сохраните самообладание, на которое вы способны,— а вы доказали уже, что спо­собны, обвиняя себя в преступлении, которого не совер­шали,— чтобы дослушать мою речь, самую, может быть, неблагодарную из всех, какие приходилось произносить защитникам. Нужно, чтобы вы знали, что Соланж ре­шилась выйти за вас замуж только после разговора Ивона Роделека с ней, после его настойчивой просьбы.

Соланж вышла замуж за вас только из жалости, вы же были безумно влюблены в нее.

Это было, как нам здесь сказал добрый брат Доми­ник, единственное незабываемое событие в истории ин­ститута. Вспомните о странной церемонии в часовне, где служками были глухонемые, а певчими — слепые. Вели­колепную проповедь священника вы, Соланж, переводи­ли пальцами на фалангах Жака. И то же самое —на каждой скамье в часовне: слепой переводил соседу — глухонемому. Вы даже не знали тогда, Соланж Дюваль, плакать вам или смеяться. Смеяться — не от радости, но нервным смехом над трагикомизмом этой церемонии, главной героиней которой были вы. Плакать — от мысли, что вы на всю жизнь связываете свою судьбу со слепоглу­хонемым. Вот такие мысли одолевали вас, когда после окончания церемонии вы проходили под руку с Жаком сквозь живой коридор присутствующих — суровых вос­питателей в черных сутанах и обделенных природой вос­питанников. На возвышении за органом сидел Жан Дони, и исполняемый им свадебный марш казался вам на­смешкой. И если вы на секунду поднимали опущенные под фатой глаза, то, может быть, для того, чтобы встре­титься с чьим-нибудь юным взглядом, живым и внима­тельным, жадно устремленным на ваше лицо, взглядом, горящим желанием, которого вы никогда не увидите в мертвых глазах мужа.

Ваши страдания в этот день были невыносимы. Дальше вам становилось еще хуже: из этого ужасного свадебного путешествия вы вернулись в отчаянии. Каж­дый час этого путешествия добавлял вам муки. Вам нужно было собрать всю волю, чтобы преодолеть физи­ческое отвращение, не убежать, когда слепоглухонемой муж хотел заключить вас в объятия.

А была еще первая ночь, которая никогда не изгла­дится из вашей памяти,— тогда вы впервые осознали значение вашей жертвы. Вы поняли, что до замужества все казалось простым и легким, потому что в вообра­жении любое препятствие кажется преодолимым. Но в момент, когда надо было перейти от красивой мечты к жестокой реальности, вам открылась ущербность ваше­го мужа. Признайтесь, Соланж Вотье, что тяжело, когда вас целуют губы, неспособные произнести слова любви, тяжело видеть перед собой лицо с невидящими глазами. Любовный акт в таких условиях может вызвать только отвращение. Быстрее, чем вы думали, — а думали ли вы об этом в жертвенном порыве, который заставил вас

ответить Ивону Роделеку «да»,— близость с глухоне­мым и слепым супругом привела вас в отчаяние, и всей вашей решимости как не бывало. Как не понять вас? Чтобы перенести это тяжкое испытание, вам нужна была бы такая сила духа, которой редко обладают про­стые смертные.

А что он? Разве вы не поняли, Соланж, что, живя постоянно с вами, он в конце концов пришел к осозна­нию собственной неполноценности? Его тайное смятение только усугублялось: чувства безнадежного отчаяния, ревности, недоверия начали уже омрачать вашу совме­стную жизнь. Но тем не менее он держался за вас. Вы всегда были, и теперь тоже, невероятно ему нужны — и физически, и морально. Именно из-за этого между ва­ми возник глухой разлад, но вы оба предпочли не доис­киваться до его причин непонятно из какой взаимной стыдливости. Можно утверждать, господа присяжные, что в течение первых недель брака была непрекращаю­щаяся борьба между рассудочной нежностью молодой женщины и плотскими желаниями слепоглухонемого. Поэтому можно себе представить, каким было их сва­дебное путешествие. Днем, в обычном общении, все бы­ло прекрасно: были гармоничные отношения между дву­мя людьми, которые дополняют друг друга, поскольку один из них зависел полностью от другого. Но ночью! Роли переменялись: признайтесь, Соланж, что вы убе­жали бы на край земли, лишь бы не отдаваться ласкам, которые повергали вас в ужас. В отчаянии, не в силах больше переносить физическое присутствие Жака, кото­рого вы, возможно, слишком идеализировали, вы поде­лились вашими страхами с Ивоном Роделеком, когда заехали в Санак попрощаться с ним перед отбытием в Америку. И опять мудрым словом, разумным советом воспитателю удалось смягчить ваше женское разочаро­вание. Поездка в совершенно новую для вас и для Жака страну немного уладила дело. Поочередные активность и покорность в отношениях со слепоглухонемым мужем стали для вас привычными.

Не желая того вовсе, почти против воли, вы стали для Жака единственной необходимой для счастья жен­щиной просто потому, что такой мужчина, как он, ни­когда не знал и не узнает другой женщины, других ощу­щений. Отдаваясь его ласкам, вы рождали у него ил­люзию, что он такой же мужчина, как все.

Чтобы как-то отвлечься от тягостных переживаний, которые вам доставляла такая страсть, вы с головой бросились в водоворот бурной жизни Нового Света, разъезжая по городам с лекциями, давая интервью по радио, появляясь на приемах, где вы блистали с каж­дым разом все ослепительнее. Ваша красота побежда­ла все. Казалось даже, что присутствие слепоглухонемо­го великана, следовавшего за вами повсюду с рабской покорностью как тень, придавало вам еще большую це­ну, подчеркивало вашу лучезарную красоту. В первое время вам казалось, что вы счастливы там, Соланж. Спустя некоторое время после приезда в Соединенные Штаты вы даже написали об этом Ивону Роделеку — единственному человеку, с которым вы могли говорить откровенно. Но увы, в Кливленде на вашем пути встре­тился Джон Белл.

Интерес, который проявил молодой американец к исключительному случаю Жака Вотье — французскому романисту, слепоглухонемому от рождения,— был толь­ко предлогом, способом добиться вашего внимания. Он загорелся желанием к вам — красивой жене инвалида — с того самого момента, как впервые вас увидел. Его ухаживания становились все более настойчивыми. Он увозил вас одну на прогулки в автомобиле, и муж ни­чего не имел против. Жаку даже в голову не приходи­ло, что вы могли ему изменить. Но именно это и случи­лось: спустя несколько месяцев после встречи в Клив­ленде красивые глаза молодого американца утонули в ваших. Губы шептали слова любви, которых вы так долго ждали. Хоть ваше счастье было и недолгим, но, по крайней мере, оно было полным: в любви повелевали вы!

Молодая женщина побледнела и схватилась руками за барьер в тот самый момент, когда у ее мужа вырвал­ся долгий хриплый крик. Он пытался вырваться из сво­его огороженного места, чтобы наброситься на Виктора Дельо, но жандармы силой усадили его.

— Я знаю, что причиняю этому несчастному нестер­пимую боль, — продолжал адвокат. — Если бы он мог, он убил бы меня сейчас. Посмотрите на него: вот это, господа присяжные, именно тот Вотье, которого я хотел вам открыть. Жак Вотье, человек, который становится зверем только тогда, когда он защищает то, что считает принадлежащим ему одному,— свою жену. Посмот­рите на нее: она тоже вот-вот лишится чувств отто­го, что не может опровергнуть предъявленные ей обви­нения. Что могла бы она сказать, кроме того, что в кон­це концов уступила домогательствам молодого амери­канца, потому что у нее уже не было сил безраздельно принадлежать человеку, которому не дано было никог­да ее увидеть? Вот в чем заключается драма этой мо­лодой женщины. Не подумайте только, господа присяж­ные, что Соланж полюбила Джона Белла! Очень скоро отношения с молодым американцем, который следовал за ней по всем городам, стали угнетать ее.

Обманув человека, для которого вы были всем, Соланж Вотье, вы почувствовали угрызения совести и пы­тались сделать невозможное: быстро и решительно по­рвать со случайным любовником. Но он и слышать не хотел об этом — он уже не мог без вас обойтись. Вы хо­тели порвать быстрее еще и потому, что возникшие у мужа подозрения пугали вас. Ваш слепоглухонемой муж начал смутно подозревать Джона Белла. К счастью, Жаку даже в голову не приходило, что вы могли быть ему неверной. Единственным виновником он считал это­го молодого американца, горевшего желанием к вам и которому, как он считал, вы отчаянно сопротивлялись. Вы же в течение многих месяцев уже были его любов­ницей.