К истории экономического развитие Голландии в XVI-XVIII веках: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Следует еще упомянуть о так называемом «мелком рыболовстве» (cleyne Visscherij), которое велось преимущественно у Доггер-банка и у берегов Исландии. Ловили здесь, главным образом, треску. Этим промыслом занимались преимущественно небольшие городки на Маасе: Влардинген и Мааслёйс. В 1622 г. маасские города объединились для самозащиты против жителей Дюнкерка, причинявших им много вреда. В 1678 г. возникло «Gecommitteerden der cleyne Vissehery tot Maasluis»^{228}.

В 1740 г. Роттердам, Делфсхавен, Схидам, Влардинген, Мааслёйс, заинтересованные в лове исландской трески, для покрытия расходов по оборудованию рыболовного дела и рыбных рынков, учредили «Gecommitteerden» (собрание представителей), которое начало c 1695 г. взимать сбор в 1 штивер с бочки соленой рыбы. Помимо того, разрешалось взимать каждый 40-й пеннинг со всей поступавшей в Мааслёйс свежей рыбы и, кроме того, «корабельные деньги» по 12 гульд. с каждого буйса и по 8 гульд. с каждого рыболовного хукера, отправлявшегося в Исландию или в другие отдаленные места лова. В 1706 г. все эти постановления были возобновлены. О размерах этого «мелкого рыболовства» и лова у берегов Исландии данные отсутствуют. В 1678 г. был случай, когда к выходу в море были готовы 70 хукеров. В 1740 г. участники рыболовства в Исландии говорили даже о якобы имевшейся у них сотне судов{229}. С началом последней англо-голландской войны и после нее «мелкое рыболовство» также пришло в упадок, несмотря на выдачу премий. В 1786 г. в море ушло 58 судов, а в 1788 г. — лишь одно судно{230}.

Важнейшим морским промыслом голландцев, имевшим наряду с рыболовством известное экономическое значение, являлся китобойный промысел^{231}. Он отличался от рыболовства во многих отношениях. Если последнее производилось главным образом в водах Северного моря и, самое большее, иногда простиралось до Исландии, то китобойный промысел уводил голландцев далеко от родины, в полярные страны. Помимо этого, дело заключалось здесь не в мирной ловле рыбы, но часто в небезопасной борьбе с такими сильными противниками, как киты, причем борьба с ними происходила в весьма сложных природных условиях. К тому же и экономический риск был здесь гораздо большим, чем в сельдяном промысле, так как расходы, связанные со снаряжением судов, и опасность рейсов очень часто ставили под вопрос самый успех дела. Однако как с экономической, так и с чисто морской точек зрения, китобойное дело, или, как его часто называли, «гренландские рейсы», хотя они, как правило, ничего общего не имели с Гренландией, представляло собой славную страницу в истории Нидерландов.

Начало голландских экспедиций для охоты на китов относится к 1612 г., т. е. к периоду 12-летнего перемирия. Первая экспедиция на Шпицберген, главный пункт таких рейсов, была отправлена из Амстердама. В течение ближайших лет в шпицбергенских рейсах приняли участие также Зандам, Энкхёйзен, Хорн, Роттердам. В 1614 г. Генеральные штаты предоставили объединившимся в компанию китоловам октруа на три года, т. е. монополию, или исключительное право охоты на китов у Новой Земли, в районе пролива Дэвиса, Шпицбергена и т. п. Это должно было облегчить им самозащиту против конкурентов, в особенности против англичан, и устранить внутреннюю конкуренцию^{232}.

Китопромышленникам при условии уплаты ввозной пошлины в размере 1¹/₂% со стоимости забитых китов предоставлялись суда для конвоирования. Китобойный промысел быстро развивался. В 1616 г. октруа было продлено, хотя это и вызвало сопротивление, но компанию обязали принимать в участники всех, кто изъявлял такое желание^{233}. Так возникла Северная компания, носившая менее замкнутый характер, чем основанная за десять лет до того Ост-Индская компания.

В целях контроля над китобойным промыслом компания эта была строго централизована; ежегодно устанавливалось число судов, подлежавших отправлению, принимались меры для возможно большей доставки ворвани, сала и китового уса, — самых ценных продуктов китобойного промысла. Ежегодно устанавливались продажные цены. Это сдерживало внутреннюю конкуренцию. Самые рейсы и забой китов на местах были свободны^{234}. Северная компания приняла- более строгий монополистический характер с 1622 г., когда с нею объединились более мелкие зеландские компании, и новая монополия была возобновлена сроком на 12 лет. Не вошедшие в компанию местные китоловы были лишены права приобретать ее паи^{235}. На рейсы, предпринятые из Делфта на остров Ян Майен (открытый лишь в 1614 г.) и не включенные в планы Делфтской компании, были распространены привилегии Северной компании^{236}.

Китобойный промысел был подвержен частым экономическим колебаниям; доходным он стал лишь в 1619 г.^{237}. Рынок для главного продукта — ворвани — был ограничен, и вследствие большого количества местных «камер», на которые, по образцу Ост-Индской, была разделена Северная компания, прибыль значительно снижалась^{238}. С течением времени торговля ворванью значительно расширилась; ее использование увеличилось[74]. Ворвань сделалась теперь опасным соперником масла, до того времени служившего главным средством освещения. Очень скоро ворвань, сало и китовый ус сделались главными продуктами экспорта в страны Балтийского моря и особенно во Францию. В Руане энкхёйзенская камера учредила фактории, торговавшие, наряду с зерном, ворванью и китовым усом^{239}. Английская конкуренция сказывалась также в торговле продуктами китоловства. Когда Северная компания в 1621 г. добивалась установления пошлины на ввозимую из Руана ворвань, речь, по-видимому, шла именно об английской ворвани. Англия запретила у себя ввоз китового уса, но за границей сама конкурировала с Нидерландами продуктами собственного китоловства. Еще до объединения всех компаний в одну (1622 г.) состоялось соглашение о продаже ворвани. С 1622 г. вывоз этого продукта за границу и сбыт внутри страны стали производиться этой объединенной компанией^{240}.

Очень своеобразной была финансовая организация компании. Она с самого начала не имела единого товарищеского капитала. Товарищеский капитал имелся только по отдельным палатам, или камерам. Так, энкхёйзенская палата имела 10 тыс. гульд., что было явно недостаточно, так как снаряжение только двух энкхёйзенских судов стоило в 1618 г. 20 тыс. гульд. Энкхёйзенская палата была, по-видимому, филиалом амстердамской и финансировалась последней^{241}. Значение октруа вообще стало очень скоро падать; компании очень трудно было поддерживать в Голландии свою монополию^{242}. Многочисленные палаты, пользовавшиеся большой самостоятельностью, и выступления аутсайдеров затрудняли совместное ведение предприятия и хорошую организацию продажи ворвани. Только Амстердам, на долю которого приходилось около 50% всех судов и всего улова компании, твердо отстаивал октруа, которое путем соглашений о ценах и контингентирования улова устраняло внутреннюю конкуренцию^{243}.

Для продажи китового уса, на которую эти конвенции не распространялись, существовала отдельная договоренность; сбыт этого продукта регулировала центральная контора в Амстердаме. Хотя каждая палата работала самостоятельно, все же существовала какая-то общность интересов. Если, что случалось довольно часто, при продаже ворвани заключенные соглашения нарушались, то это вызывалось отчасти тем недоверием, которое питали камеры мелких городов к главной амстердамской палате^{244}.

Уже в середине 30-х годов XVII в. октруа почти перестало соблюдаться. В 1632 г. из Делфсхавена в Исландию и другие пункты ушло судно, снаряженное для датской Исландской компании; отсюда оно отправилось с ворванью в Копенгаген, из Копенгагена — в Данциг и оттуда с обратным грузом назад в Голландию. Уже это одно означало серьезное выступление против монополии на ворвань, на которую претендовала Северная компания и которая исключала транзит ворвани через Нидерланды в обход компании. Поэтому в 1633 г., по ходатайству компании, Генеральные штаты запретили сдачу судов для китобойного дела в аренду чужим компаниям. А в 1634 г. роттердамские и далфсхавенские купцы учредили Исландскую компанию для китобойного дела. Но после жалоб Дании компания прекратила снаряжение судов^{245}.[75] С 1635 г. против Северной компании выступило много конкурентов, которые часто оспаривали октруа Северной компании при поддержке штатов Голландии и создавали ей чувствительную конкуренцию. Еще большая опасность для компании создалась в 1632 г., когда во Фрисландии возникла своя компания, которой штаты Фрисландии предоставили торговые привилегии на 20 лет. Это было подтверждено Генеральными штатами, несмотря на то, что предоставленное Северной компании октруа было продлено на 8 лет. Первое время фрисландцы ограничивались ловлей в открытом море^{246}.

Промысел в открытом море вообще вытеснил китобойный промысел у побережья, так как у берегов киты были распуганы и все дальше уходили в открытое море. Китобойный промысел вследствие этого становился все тяжелее и опаснее; труднее стало также превращать на месте жир в ворвань, и были утрачены преимущества, связанные с процессом непрерывного лова^{247}. К тому же приготовлявшаяся в Голландии ворвань уступала по качеству ворвани, приготовленной непосредственно на месте, после лова китов. В результате всего этого Северная компания с 1642 г. более не восстанавливалась и китобойный промысел стал свободным. Это послужило ему на пользу: именно теперь начался его расцвет. Расширился и стал прибыльным даже промысел у Шпицбергена. Роттердам, Амстердам, Харлинген, Зандам продолжали вести китобойный промысел^{248}.[76] Между тем, китов приходилось теперь отыскивать с большим трудом и преследовать их часто до самого Ледовитого океана; это не только лишало все дело его корпоративного, монополистического характера, но также заставило перейти к строительству более прочных судов^{249}.

Вполне понятно, что во время морских войн второй половины XVII в. пострадал также и китобойный промысел. Много раз он даже совсем прекращался. Тем не менее в промежутках между военными действиями выходы в море возобновлялись. В 1683 г. городской совет Дордрехта освободил китоловов от всех акцизных сборов и предоставил им права горожан. Возможно, что в промысле стали также участвовать иммигранты^{250}. В нашем распоряжении имеется статистика о рейсах голландских китопромышленников с 1661 г. Она показывает, что, за исключением нескольких лет войны (1665–1667, 1672–1674 гг.), выход судов в море не прекращался. Доходы сильно колебались, что указывало на весьма ненадежное положение промысла. В 1684 г. отправилось 246 судов — наибольшая цифра для XVII в. Самая большая добыча была получена в 1685 г.: 1383 кита и 55 960 бочек сала и в 1698 г. — соответственно 1488 и 55 985. Но в том же 1685 г. погибло также наибольшее число судов, а именно 23; никогда более число погибших судов не достигало такой цифры^{251}. О том, как низок был в то беспокойное время доход по сравнению с расходами, можно судить по тому, нто в 1669–1678 гг. расходы на шпицбергенские рейсы составили 15 010 тыс., а доходы — 19 295 тыс. гульд.; в 1679–1688 гг. расходы равнялись 26 350 тыс., а доходы — 27 258 тыс. гульд.; лучше обстояло дело в 1689–1698 гг., когда расходы снизились до 13 206 000 гульд., а доходы составили 24 134 360 гульд.^{252}. Эти благоприятные результаты в военное время объяснялись тем, что во время этой войны много голландских китоловов отправлялось на промысел из Гамбурга и Бремена. Это было, конечно, незаконно, но помешать этому было невозможно. Можно полагать, что эти рейсы были включены в вышеприведенные статистические подсчеты^{253}. Выдающееся место среди китоловов занимали занландцы. В 1697 г. из 117 китоловов две трети были с Зана. Здесь проживало много капитанов. Первое предприятие для вытапливания ворвани организовал также житель Ост-Зана Овертом, другие последовали его примеру^{254}.[77] Рейсы в пролив Дэвиса стали приобретать значение в связи с китобойным промыслом, особенно с 1714 г. Число этих рейсов быстро возрастало и оставалось значительным до середины XVIII в. Но как по числу участвовавших судов, так и особенно по добыче они никогда не достигали размаха шпицбергенских рейсов. Рекордными оказались рейсы в пролив Дэвиса в 1731 г., когда было забито 253 кита и получено 15 140 бочек жира. Скоро, однако, число этих рейсов начало снижаться, и лишь в конце 60-х годов XVIII в. они пережили кратковременный период расцвета^{255}. Рейсы сопровождались иногда оживленной меновой торговлей с эскимосами^{256}.

Протекционистская система, практиковавшаяся в то время в Нидерландах, в середине XVIII в. была распространена также и на китоловный промысел. Не подлежит сомнению, что после Утрехтского мира китобойный промысел никогда не мог полностью оправиться от ущерба, нанесенного ему предшествовавшей продолжительной войной. Доходы не только колебались, но в целом постоянно снижались. В шпицбергенских рейсах в 1729–1738 гг. расходы составляли 10 014 000 гульд., доходы — 13 441680; в 1739–1748 гг. положение было благоприятнее: расходы исчислялись в 16 762 880, а доходы — в 23 779 424 гульд., в 1759–1768 гг. положение вновь ухудшилось: при расходах в 14 954 190 доходы достигали всего лишь 16 120 782 гульд. Таково же было положение промысла и в проливе Дэвиса. В 1719–1728 гг. расходы составляли 8 792 280, доходы — 10 143 919 гульд., в 1729–1738 гг. — 11417 910 и 15 767 947 гульд. В 1749–1758 гг. положение еще более ухудшилось: расходы составляли 3 921500, а доходы — 4 088 890 гульд.^{257}. Тем не менее в это время рейсы в пролив Дэвиса были, по-видимому, несколько успешнее, чем шпицбергенские. В 1770 г. на промыслы отправилось только 105 судов. Здесь тоже начала сказываться иностранная конкуренция, особенно со стороны Гамбурга и Альтоны. Интерес к этому столь необеспеченному предприятию стал падать^{258}. Стало обходиться дороже и снаряжение. Так, снаряжение 180 судов, отправившихся в 1773 г., обошлось примерно в 2 млн. гульд., из коих продовольственные продукты обошлись в 640 тыс., заработная плата — в 190 тыс., аренда судов — в 540 тыс. гульд.^{259}.

Большие споры вызывал вопрос о том, как помочь этому старому промыслу. В конце концов в 1775 г. штаты Голландии стали выдавать китоловам премии по 30 гульд. за каждого члена экипажа, но ходатайство об освобождении продуктов добычи от вывозных пошлин было отклонено^{260}. Если учесть, что начиная уже с XVII в. Англия охраняла свой китобойный промысел посредством премий и пошлин на ворвань и китовый ус, если, с другой стороны, принять во внимание, что в середине столетия «гренландский» (китобойный) флот Гамбурга насчитывал 39 судов и притом не пользовался поддержкой властей для осуществления своих рейсов или покровительственными пошлинами на продукты улова^{261}, то приходится удивляться тому, что Нидерланды стали теперь следовать английскому примеру. Протекционистская политика принесла мало пользы; наоборот, в 1778 г. рейсы сократились. В том же году было отклонено предложение о повышении премии до 80 гульд.

Во время войны с Англией стали широко практиковать продажу судов за границу, что при известных условиях разрешалось. Из 36 судов, которые в 1780 г. отправились в пролив Дэвиса, в 1788 г. осталось всего 9^{262}. Этот упадок не удалось задержать даже путем дальнейшего премирования, которое в 1788 г. было продолжено на 12 лет и которое провинция Голландия, со своей стороны, увеличила специальной прибавкой. Продажа судов продолжалась. Один ольденбургский судовладелец купил, например, в 1795 г. у голландцев 6 «гренландских» судов^{263}.

В заключение упомянем еще о лове устриц. С 1620 г. близ южного берега острова Схаувена образовались устричные банки. С этого времени в Зирикзе возникла торговля устрицами^{264}. Уже в 1632 г. упоминается о ввозе в Гамбург устриц из Амстердама^{265}. Впоследствии гамбуржцы начали ввозить устрицы с острова Тессела, где благодаря этому цены повысились^{266}. Голландия вывозила устрицы также из Англии; их помещали в особые садки, так что во время прилива они обмывались свежей морской водой[78].

4. РЕМЕСЛО И ПРОМЫШЛЕННОСТЬ

О средние века в Нидерландах — Южных и Северных, — как и повсюду, ремесло было организовано по цехам. Цель и задачи этой цеховой организации заключались в церковно-религиозном и товарищеском объединении лиц, работающих в одной профессии, а также в заботе об обеспечении интересов отдельных промыслов[79]. Для последней цели в цеховой организации Нидерландов мы находим почти все то, что характеризовало германский цеховой строй: ограничение производства определенными предписаниями с тем, чтобы обеспечить каждому члену цеха средства к жизни и устранить, по возможности, конкуренцию внутри цеха; ограничение рабочей силы и средств производства, т. е. подмастерьев, учеников и инструментов в соответствии с вышеуказанной целью; тенденцию подавлять всякую внешнюю конкуренцию и обеспечить и укрепить монополию цехов; стремление поддерживать высокое качество ремесленных изделий, что обеспечивало бы репутацию данного ремесленного цеха. Все эти требования находили в предписаниях городских властей свое формальное, законодательное выражение, и строгому соблюдению их уделялось много внимания^{267}.[80] В Нидерландах, как и в других странах, наиболее ярким проявлением цехового строя было цеховое принуждение, т. е. право всякого цеха запрещать всем другим лицам заниматься данным ремеслом и наказывать нарушителей этого постановления^{268}.

В средние века гильдии и цехи пользовались в Нидерландах также немалым политическим влиянием, которое они бросали на чашу весов всякий раз, когда в городах дело доходило до борьбы за власть. Еще в 1650 г. Амстердам прибег к поддержке гильдий против штатгальтера Вильгельма II^{269}.

В Гронингене гильдии пользовались влиянием, выходившим далеко за пределы обычного. Город этот начиная со средних веков стал очень крупным складочным пунктом отечественного зерна и жиров и этим обеспечил себе большое преобладание над деревней. Гронинген мог добиться этого только в силу той огромной роли, которую играли в городе цехи и гильдии. Этим же объясняется тот факт, что спор между городом и деревней о складочном праве принял такой ожесточенный характер и так долго тянулся^{270}. В средние века гильдии пользовались большим влиянием также в Утрехте и Дордрехте.

В XVI и XVII вв. гильдии утратили свое политическое влияние; они превратились в органы городского управления и были лишены почти всякой самостоятельности[81]. Правления гильдий назначались городскими властями. Понемногу гильдии теряли также и экономическое значение. По сравнению с большим числом гильдий, которые существовали во всех нидерландских городах и охватывали все отрасли ремесла, их экономическое влияние было совершенно ничтожно[82]. Лишь в ремесле и в довольно распространенной домашней промышленности цехи играли известную роль. Там, где работа велась фабричным способом[83], сохранились, конечно, многочисленные постановления, регулировавшие производство, труд, отношения между учениками и подмастерьями, заимствованные от цехового строя, но сама цеховая организация, связанная с цеховым принуждением, ослабла[84]. По существу остались одни лишь полицейские постановления, служившие для контроля над поставкой изделий и для защиты потребителей. Но все это были мероприятия, мыслимые и без цеховой организации, они существовали в германских городах, независимо от цехового принуждения. Фактически многие отрасли промышленности, работавшие в значительной степени на экспорт, как пивоваренная, сахароваренная, винокуренная, частично даже текстильная промышленность, с того времени, когда они приняли мануфактурную форму, хотя и находились под контролем властей, однако не были подчинены цеховой организации. Эти отрасли не были подчинены цеховому принуждению в выше формулированном его смысле. В последующие времена это принуждение вообще стало мало практиковаться^{271}.[85]

Однако существовали различия в зависимости от местных условий и характера ремесла. В Амстердаме с конца XVI в. стала сказываться ясно выраженная тенденция к более строгой защите от конкуренции. Это особенно проявилось среди владельцев судов, плававших по внутренним водам, у плотников, сапожников, булочников, мясников и т. д. Такая защита против внутренней и внешней конкуренции сказалась в особенности во время 12-летнего перемирия, когда в городском управлении господствовала политика, направленная против штатов^{272}. Эта покровительственная политика, содействовавшая благосостоянию города, была необходимой уступкой мелкой буржуазии, чтобы примирить ее со свободой крупной торговли. Так, например, в 1579 г. было возобновлено постановление от 1465 г., запрещавшее лицам, не пользовавшимся правами горожанина, заниматься ремеслом. В 1641 г. это постановление было вновь издано с тем еще дополнением, что жителям Амстердама, которые не имели права горожан, запрещалось заниматься торговлей до тех пор, пока они не купят себе такого права. Очень рано почти все гильдии начали энергично выступать против нецеховых мастеров^{273}. Цеховыми интересами диктовалось также движение против аукционов, которые возникли в XVII в. На этих аукционах вначале продавали лишь картины и предметы искусства, а затем также и другие товары, например, одежду^{274}.

На промышленные предприятия Амстердама, такие, как текстильные, мыловаренные, канатные, маслобойные, пивоваренные, издавна находившиеся в руках крупных купцов, наоборот, цеховое влияние не распространялось^{275}. В Дордрехте до середины XIV в. существовала четко выраженная цеховая организация; но начиная с XV в. главное внимание стали все же уделять интересам торговли^{276}. В городах в глубине страны, таких, как Зютфен, цеховой строй сохранил весьма строгие формы даже еще в XVII и XVIII вв., что весьма мало благоприятствовало развитию ремесла и промыслов^{277}.[86] Если даже (это, например, имело место после переселения французских иммигрантов в конце XVII в.) во многих городах в интересах этих переселенцев цеховые ограничения были немного ослаблены (об этом ниже), то все же это было временной мерой, которую затем или опять отменяли или же придавали ей более умеренный характер.

Самым ярким примером строго контролируемой промышленности могла служить текстильная. Не только в ее старом центре, Лейдене, но и в Амстердаме действовали контрольные палаты. Текстильные изделия всех видов, предназначенные к продаже, должны были доставляться в эти контрольные палаты для определения их качества и соответствия производства с существующими предписаниями, причем это должно было делаться каждый раз после окончания определенного производственного процесса (ткачество, валяние, окраска). Лишь клеймо соответствующего цеха устанавливало продажную цену изделий. Строгие, подробные предписания не допускали никаких отклонений от общих правил, обязательных для всех производителей. Таким образом, каких-нибудь два десятка чиновников определяли возможность поступления в продажу изделий целой отрасли промышленности, которые в то время вывозились почти во все страны.

Один современник не без основания называл поэтому цехи с их контрольными палатами государством в государстве^{278}. Это был Питер де ла Курт, один из лучших и плодовитейших экономистов XVII в.; в 1659 г. он написал обстоятельный труд о лейденской текстильной промышленности и беспощадно осудил притеснения со стороны контрольных палат и цехов^{279}. Он противопоставил купцов мануфактуристам и считал, что первые гораздо лучше осведомлены об изменчивости мод и вкусов и что поэтому неправильно ставить купцов ниже промышленников и делать их зависимыми от положения дел владельцев мануфактур. Питер де ла Курт строго порицал ограничительные предписания о производстве тканей, стеснявшие экспорт. Не отрицая полностью значения и необходимости известных контрольных мероприятий, он все же считал чрезвычайно вредным стеснять производство столькими предписаниями, в частности он отвергал запрет экспортировать полуфабрикаты и ограничивать производство определенными сортами.

Де ла Курт отвергал все мероприятия, которые ограничивали торговлю текстильными товарами, и высказывался за то, чтобы никому не запрещалось покупать товары там, где ему хочется. Он утверждал, что в свое время лейденская суконная промышленность погибла из-за системы контрольных палат, и считал несчастьем, что они вновь были организованы после того, как с 1580 г. новым иммигрантам из Южных Нидерландов удалось оживить эту промышленность. Трудно сказать, в какой степени правильны были все эти высказывания де ла Курта (ниже мы еще остановимся на развитии этой промышленности).

Однако не следует объяснять упадок этой промышленности в XVIII в. одной только системой контрольных палат; тому были еще другие причины. Во всяком случае система контрольных палат вряд ли могла быть пригодной для промышленности, работавшей на экспорт и вынужденной бороться с возраставшей конкуренцией. Не подлежит сомнению, что этой системой можно было добиться только временных успехов. Но протекционизм так же мало уживался с цеховым производством, как и дух свободной торговли, который, хотя еще не был господствующим в нидерландской промышленности XVIII в., но уже проявлял признаки жизни.

Контрольные палаты просуществовали в Лейдене до упразднения цехов в 1798 г. Если в течение XVIII в. часто стремились ограничить применение этой системы, что частично удавалось, то делали это из финансовых соображений, для того, чтобы освободить промышленность, находившуюся в тяжелом положении, от высоких расходов, связанных с этой системой. Против планов полного упразднения контрольных палат, обсуждавшихся в 1785 г., были выдвинуты решительные возражения. В пользу упразднения их раздавались лишь единичные голоса^{280}.

Текстильная промышленность в Гарлеме пользовалась большей свободой, чем в Лейдене, что, по мнению де ла Курта, было преимуществом Гарлема^{281}. Однако в Гарлеме для отдельных отраслей этой промышленности также существовали гильдии. При кручении пряжи качество фабрикатов строго контролировалось^{282}. Но самая система контрольных палат отсутствовала в Гарлеме, и это одно предоставляло промышленности большую свободу[87]. Сомнительно, оказалось ли выгодным для ремесла упразднение гильдий. Для промышленности они были безусловно вредны, но их общее упразднение окончательно лишило ремесло почвы под ногами^{283}.[88]

Наряду с гильдиями и цехами, которые в течение ряда столетий занимали выдающееся место в Нидерландах, следует еще упомянуть о союзах подмастерьев (Knechtsgilden), являвшихся также порождением цехового строя. Они, в противоположность гильдиям, были очень неравномерно распределены в Северных Нидерландах. Больше всего их было в Гронингене — 10; в Лейдене — 4, Амстердаме, Делфте, Девентере, Гауде, Гарлеме, Мидделбурге — лишь по одному. Эти союзы первоначально ставили перед собой религиозные задачи, после реформации — преимущественно задачи взаимопомощи: попечение о больных и сиротах. Лишь немногие из этих союзов, как, например, союзы подмастерьев-сапожников в Гронингене, мясников и плотников в Девентере, ставили перед собой задачу защиты интересов подмастерьев в борьбе против мастеров. Городские власти в целом относились к этим союзам недоброжелательно, так как усматривали в них очаги недовольства и беспорядков, в особенности после реформации, когда религиозная деятельность их стала уже излишней и единственной задачей была забота о больных и сиротах. Но для выполнения этих задач существовали многочисленные кружки подмастерьев (Knechtsbossen), причем не было опасности, что эти последние устроят незаконные союзы^{284}. В качестве представителей своих интересов союзы подмастерьев имели малое влияние^{285}.[89] В беспокойные дни 1748 г. стал развивать деятельность амстердамский союз подмастерьев корабельных плотников, добивавшийся повышения заработной платы^{286}.

[74] В 1667–1668 гг. из Амстердама было вывезено 4 744 малых бочек (малых тонн) ворвани и импортировано 8135 (Вrugmans, Statistiek, 176). Малыми тоннами (малыми бочками) именовались так называемые сельдяные тонны (сельдяные бочки); в одном ласте было 24 таких бочки. Они по вместимости были на одну четверть меньше пивных бочек.

[75] Еще в 1660 г. между Францией и Голландией возник конфликт в связи с тем, что французская Северная компания (Compagnie du Nord) закупила в Голландии суда для китоловного промысла. (Elzinga, 161 и сл.).

[76] Согласно Bijlsma, ук. соч., 214, около 1660 г. в Роттердаме существовало минимум 12 китоловных судоходных компаний.

[77] В Йиспе в 1700 г. насчитывалось семь предприятий для вытапливания ворвани.

[78] Уже в 1625 г. голландцы получили октруа на ловлю кораллов у берегов Алжира и Туниса (Elias, Het voorspel, I, 51).

[79] Бааш выдвигает на первое место церковно-религиозный характер цеховых организаций, извращая этим их сущность и их историческое значение в условиях классовой борьбы в феодальном обществе. Напоминаем классическое определение цехов из «Немецкой идеологии» К. Маркса и Ф. Энгельса: «Необходимость объединиться против объединенного разбойничьего дворянства, потребность в общих рыночных помещениях в эпоху, когда промышленник был одновременно и купцом, рост конкуренции со стороны стекавшихся в расцветавшие города беглых крепостных, феодальный строй всей страны — все это породило цехи» (К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. IV, стр. 14–15). — Прим. ред.

[80] Мюллер различает цехи и гильдии. Для нашего изложения это различие несущественно.

[81] Причиной упадка цехов является подчинение ремесла купеческому капиталу и превращение значительной части прежде самостоятельных ремесленников в зависимых от капиталиста-предпринимателя рабочих в домашней промышленности. — Прим. ред.

[82] В Амстердаме в середине XVI в. существовало 26 цехов (t erGоuw, V, 400 и сл.).

[83] Бааш не отличает мануфактуры от фабрики. В большинстве случаев, когда несомненно, что речь идет о мануфактуре, редакция в переводе внесла необходимую поправку в терминологию. — Прим. ред.

[84] Обсуждение «съездами» цеха суконщиков (Droogscheerders-Synode) в XVII в. вопросов о продолжительности времени ученичества, об испытаниях, о числе учеников, о приеме в члены цеха иностранцев и т. д. знаменует собой уже упадок цеховой организации. (Кеrnkamp, Droogscheerders-Synode, 279 и сл.).

[85] Еще Kluit (Jets, 352) предлагал приглашать ремесленников со стороны и не ограничивать их строгими цеховыми постановлениями.

[86] В начале XVIII в. в Зютфене строгость цеховых правил была смягчена; стали делать различие между важными и маловажными правами горожан. Это открыло возможность для некоторого увеличения числа ремесленников.

[87] Так, крефельдский фабрикант ван Бекерат в 1763 г. писал: «Многочисленность фабрик очень полезна для процветания города, монополия же наоборот, вредна. Гарлем, Эльберфельд, Изерлон и другие фабричные города, достигшие расцвета, развились только благодаря тому, что каждый мог неограниченно производить все то, что он считал необходимым и лучшим» (Schmoller-Hintze, Seidenindustrie, II, 606).

[88] Алан указывает на некоторые вредные стороны упразднения гильдий (IV, 611). В Гарлеме в 1718 г. существовали еще 42 гильдии. Здесь в каждом ремесле сохранилась еще значительная внутренняя дробность. Allan, IV, 612.

[89] См. вступительную статью. — Прим. ред.