После смерти Дётча (1757 г.), оставленное состояние которого оказалось сильно расстроенным, управление этим предприятием перешло в руки Яна и Теодора ван Марселис; они перевели на себя долги плантаторов в сумме 900 тыс. гульд. за 400 тыс. гульд.{1192}
Между тем недоверие общества к дутым оценкам плантаций мало-помалу усиливалось. Когда после 1790 г. колония снова оправилась и, казалось, возникла перспектива на возвращение затраченных денег, скупленные держателями закладных плантации стали собственностью компании; облигации были превращены в акции плантационного предприятия, «Суринамской компании» («Societeit van Suriname»){1193}.
Мало чем отличались от положения на Суринаме дела в Эссекебо и Бербисе. Здесь больше всего была заинтересована Зеландия{1194}. В 1682 г. она передала колонию Вест-Индской компании. Только в 1720 г. получил здесь существенное влияние и Амстердам{1195}. Основанная в 1720 г. «Бербиоская компания» («Societeit van Berbice») получила в 1732 г. от Генеральных штатов монопольное право торговли, в использовании которого Амстердам был сильно заинтересован.
Основанное в 1771 г. в Мидделбурге «Общество навигации по Эссекебо» («Societeit ter navigatie op Essequebo») во главе своего правления имело мидделбургского бургомистра Корнелиса ван ден Хелм Боддарта. Начиная с 1766 г., он открыл, подобно Дётчу, кредит плантаторам в Эссекебо и Демераре, в котором город принял участие в сумме 50 тыс. гульд. Займа в 300 тыс. гульд. вскоре оказалось, однако, недостаточно, так что пришлось обратиться за помощью к Утрехту и к Гааге; завязались также сношения с фирмой Хесхёйсен в Амстердаме и Гарлеме. Поддержкой нидерландского капитала воспользовались также плантаторы на датских островах св. Фомы, св. Креста и св. Яна. Общей суммы всех этих займов определить нельзя; для одного Суринама называли сумму в 50–60 млн. гульд.{1196}. По-видимому, многие частные лица вложили крупные суммы в эти американские колонии; часто можно было за очень дешевую цену приобрести на аукционах плантации, в которые были вложены большие капиталы; мало выгод извлекли отсюда в конце концов даже крупные предприниматели вроде Физо, который был сильно заинтересован в Бербисе{1197}.[390]
Вест-Индская компания, впавшая постепенно в полное ничтожество, была тихо, и незаметно ликвидирована в 1792 г.
Итак, на Западе колониальное хозяйство также приносило мало радости. Безудержная эксплоатация колоний шла рука об руку с нечистоплотной финансовой политикой. Достижения в хозяйственной сфере были и здесь сравнительно малыми; слишком многое прилипало к рукам посредников, признанных и непризнанных, а рациональному использованию плантаций мешала жадность их собственников и заимодавцев, но, впрочем, в противоположность Востоку, также и трудности в обеспечении плантаций рабочей силой. Что касалось, в частности, Суринама, то здесь раздавались уже знакомые по Ост-Индии жалобы на роскошь, которую позволяли себе владельцы плантаций{1198}. Но как бы то ни было, для торговли американскими продуктами и для экспорта из метрополии эти владения представляли значительную ценность{1199}.
Как высоко ценили свои заморские владения сами нидерландцы, лучше всего видно из того, как ревниво они следили за каждым действительным или воображаемым вторжением в их владения. С остальными старыми колониальными державами им приходилось договариваться более или менее полюбовно в отношении взаимных владений. В конце концов их экспансия была ограничена собственными экономическими и политическими возможностями. Показательным примером экономической экспансии, предпринятой с недостаточными силами, являлась Бразилия- С Англией Генеральные штаты договорились в 1619 г. о разграничении районов деятельности обеих Ост-Индских компаний{1200}.[391]
Иная обстановка создалась, когда те страны, которые в XVI в. не участвовали, как англичане, в разбойничьих экспедициях за океан, постепенно начали обращать свои взоры на заморские земли и требовать себе места под солнцем. Это весьма мало нравилось Нидерландам, поскольку это затрагивало их владения. Когда в 1615 г. Гамбург поставил Генеральным штатам условием своего присоединения к союзу свое участие в ост-индских рейсах, он получил вежливый, но твердый отказ; поскольку сношения с Ост-Индией составляли монополию компании, это повело бы к «недоразумениям» с гамбургскими мореплавателями.{1201}Этого было вполне достаточно, чтобы отпугнуть гамбуржцев от такого намерения. Не так легко было отклонить от участия шведов. Надо заметить, что в основанную в 1647 г. Лодевейком де Геером шведскую Африканскую компанию входило много нидерландцев, в частности амстердамцев{1202}; но именно это обстоятельство заставило нидерландцев так сильно ненавидеть эту компанию, и ее посягательства на права голландской Вест-Индской компании преследовались упорно и насильственными мерами; в итоге голландская Ост-Индская компания должна была все же уплатить шведам 100 тыс. талеров отступного{1203}.
Еще более враждебно относились голландцы к основанной создателем голландской Вест-Индской компании Усселинксом шведской Южной компании, которая в 1637 г. перенесла свою деятельность в Северную Америку, в район близ основанного нидерландцами Нового Амстердама. Ей пришлось здесь испытать неприязнь голландцев в полной мере; в самой Голландии Усселинкс еще раньше тщетно старался пробудить интерес к этой шведской компании{1204}.[392] Но если в данном случае шведский характер компании являлся только симуляцией, мало чем отличалось отношение в датской Африканской компании, в которой участвовали также гамбургские купцы. По истечении срока монополии этой компании в 1679 г. она была вынуждена передать все свои права голландской Вест-Индской компании{1205}.
Наихудшие испытания в этом отношении выпали на долю великого курфюрста Бранденбургского. Нидерландцы беспрерывно ставили ему как прямые, так и косвенные препятствия во всех колониальных планах, намечавшихся им начиная с 1647 г. Его предприятия не были к тому же скрытыми голландскими, подобно шведским и датским, а в основном чисто немецкими, несмотря на то, что позже в них принимали участие иностранные, преимущественно голландские, дельцы и что деньги для предприятия добывались много раз в Голландии в форме пожизненных и выигрышных рент{1206}. Проекты курфюрста были ненавистны голландцам уже и потому, что их инициаторами являлись опять-таки их соотечественники, например Арнаулдт Гейселс вам Лир из Гелдерланда и позже Рауле из Флисеингена[393]. Это было вполне понятно, потому что в Германии встречалось немного таких сведущих людей[394]. Неоднократные протесты курфюрста против дерзости Генеральных штатов и его требования свободы мореплавания и свободы действий в открытом море также и для его подданных и его флага приносили ему мало пользы. Голландская Вест-Индская компания пыталась даже не допускать поселений на африканском побережье и мешать им открытым насилием. Только в 1687 г. Генеральные штаты постановили, что компания должна уважать права бранденбургских поселений{1207}. Тем не менее, вскоре последовали новые выступления против немцев. Когда в начале XVIII в. бранденбургская Африканская компания уже пришла в упадок и нуждалась в денежных средствах, ей изменили и ее голландские участники. Еще прусский король Фридрих-Вильгельм I пытался завязать дело с несколькими роттердамскими купцами. Но они колебались в связи с изданным Генеральными штатами воспрещением пользоваться прусским флагом. И здесь дело окончилось продажей прусских африканских владений голландской Вест-Индской компании за 6 тыс. дукатов (1717 г.){1208}.
К подобным попыткам пробить брешь в присвоенной себе Нидерландами монополии сношений с заморскими странами и эксплоатации тропических областей принадлежали также торговые привилегии, дарованные в 1632 г. графом Ульрихом Остфрисландским нескольким нидерландским купцам для учреждения Абиссинской компании, которая должна была вести торговлю вокруг Африки со странами, лежащими на Красном море. Но и здесь по настоянию голландской Ост-Индской компании Генеральные штаты немедленно воспрепятствовали такому вторжению в ее права. Особым мандатом всем подданным республики было воспрещено вступать на службу к этой компании и повелевалось конфисковать оба купленные в Энкхёйзеке и оборудованные ею корабля. Таким образом, делу был положен конец{1209}.
В таких случаях голландцами двигало твердое внутреннее убеждение в том, что здесь грозит опасность их монополии и что полезно будет заранее положить предел таким попыткам, хотя бы кажущимся поначалу невинными и ничтожными. Они понимали, что если Германия обеспечит себе непосредственное получение тропических продуктов, — бранденбургская Африканская компания стремилась заполучить главным образом каучук и слоновую кость, — нидерландцы могут лишиться обширного рынка сбыта и что', основав колонию в Африке, немцы могут потом обосноваться и в других тропических странах. В высшей степени вероятным казалось, что Гамбург, до тех пор нерешительный и выжидающий, примется тогда извлекать пользу из этих колоний. В компаниях же, продолжавших свое существование и далее, т. е. в шведской и в датской, участие голландцев было настолько велико, что они и в них обеспечили себе большую часть прибылей и выгод, чему помогало их умение заблаговременно скупать на аукционах привезенные из-за моря товары, оставляя другие нации ни с чем{1210}.[395]
РАЗДЕЛ II.
ПЕРИОД ФРАНЦУЗСКОГО ГОСПОДСТВА
С началом французской революции вздорожание зерна вызвало колоссальный рост хлебной торговли Амстердама и создало ему тем самым на долгое время и в последний раз высокую конъюнктуру в торговле. Вывоз зерна во Францию, составлявший в 1788 г. по ценности в круглых цифрах 700 тыс. ливр., поднялся в следующем году до 14 млн.{1211},[396] Несмотря на то, что это вызывало затруднения в самой Голландии, прибегнуть опять к воспрещению вывоза все же не решались, так как такое мероприятие неизменно тормозило ввоз. Во всем прочем нидерландская торговля с Францией во время революции пришла в упадок, от которого уже никогда не смогла оправиться.
Когда началась война коалиции против Франции, прекратилось и снабжение Франции военными материалами, чем до того времени Голландия усердно занималась{1212}; с обеих сторон продолжалась только торговля неконтрабандными товарами. Но и последней был нанесен сильный удар, когда в январе 1795 г. Нидерланды были оккупированы французами. Предварительно прилагались все усилия, чтобы разъяснить французам» что оккупация не принесет им никаких экономических выгод, так как богатство Нидерландов фиктивно, зиждется на долгах других наций и им едва ли можно будет располагать в такое время, когда грозит всеобщее банкротство, а составляющие часть этого богатства колонии будут тогда потеряны и попадут в руки англичан{1213}. Французы как будто понимали это или должны были вскоре понять, но тем не менее это не удержало их от оккупации Нидерландов{1214}. По всей вероятности, во Франции ясно представляли себе характер голландцев того времени и их слабую способность к сопротивлению. Ведь писал же еще в мае 1790 г. один урожденный француз, долгое время живший в Голландии, что он изучил интересы голландцев и притязания отдельных городов и провинций, их честолюбие и соперничество между собой и т. д.; все это создает в народе бесконечное множество партий, беспорядок и путаницу; нет на свете другой страны, где бы царило такое множество разновидностей эгоизма, как здесь: эгоизм городов, эгоизм провинций, эгоизм государственный и профессиональный, эгоизм личный и т. д.[397] Народ, отличавшийся таким характером, было, конечно, нетрудно покорить.
Период, начавшийся в 1795 г. французским вторжением в Нидерланды, принес с собой совершенно своеобразные условия, что позволяет выделить этот период и в хозяйственном отношении. Сначала оккупация, отмена старой конституции и создание новой казались только политическими событиями; но с ними были связаны экономические следствия такого объема, что их полное значение могло быть оценено лишь много позже.
При своем вступлении в Нидерланды французы очутились в стране с 2 млн. жителей и с очень густым по тогдашнему времени населением в 3200 человек на квадратную милю. Страна еще не была высосана; она обладала большими внутренними ресурсами и хотя ее материальные запасы уже пострадали и долги сильно возросли, все же она располагала еще национальным богатством почти в 3 млрд. гульд{1215}.
Среди хозяйственных перемен, принесенных стране вторжением и последовавшим в 1798 г. созданием «Батавской республики», важнейшее место занимали включение новых провинций Дренте и Северного Брабанта[398] в пределы таможенной линии, уравнение городов с деревней в экономико-правовом отношении, упразднение но всем провинциям всяких воспрещений вывоза, пошлин и т. п., затем упразднение дордрехтского складочного пункта (стапельного права). В 1798 г. последовало провозглашение «свободы труда» и отмена принудительного вступления в цехи, в 1799 г. — объявление всех почтовых контор государственными учреждениями[399]. Особенное значение имела отмена привилегий Ост-Индской компании 24 декабря 1795 г. и введение унифицированной монетной системы, которая натолкнулась, правда, на большие трудности и была в 1810 г. заменена французской монетной системой{1216}. Мероприятием большого значения для деревни было упразднение всех помещичьих привилегий. Действовали не всегда последовательно; так, была сохранена и даже подтверждена законами 6 декабря 1805 г. и 23 января 1809 г. монополия на совершение регулярных товарных рейсов между городами[400].
Реформы коснулись также и положения евреев. Декрет 2 сентября 1796 г. предоставлял им полностью гражданские права батавцев. Правда, он сопровождался напоминанием властям на местах, чтобы они не урезывали прав евреев{1217}.[401]
В то время как в Нидерландах в целом с 1795 г. шла борьба за единство государства, хотя и не увенчавшаяся полным успехом, почти во всех городах окончательно рухнуло господство купеческого патрициата, поскольку оно не было сильно надломлено уже в период предшествующей борьбы «патриотов». Но политический переворот в городах не явился решающим для хозяйственной жизни страны.
Грубая действительность стояла в резком противоречии с названными мероприятиями, проникнутыми духом «свободы, равенства и братства» и в теории обладавшими в некоторых случаях бесспорными экономическими достоинствами.
Сомнительным было проведение этих мероприятий в государстве, самостоятельном только по видимости, в действительности же целиком зависимом от французской республики и ее хищнической администрации. О самостоятельной экономической политике не могло быть даже и речи, так что перечисленные реформы не имели пока почти никакого значения.
Единственной отраслью хозяйства, дела которой шли хорошо и на которой сказалось благоприятное влияние нововведений, было сельское хозяйство. С одной стороны, сельское хозяйство было не так доступно денежным вымогательствам иностранных властей, как амстердамская биржа или торговля; а с другой стороны, без него нельзя было обойтись во время продолжительных войн, как без источника необходимейших для жизни предметов — хлеба, скота и молочных продуктов, — и потому его надо было щадить.
Торговля с Францией поддерживалась; но торговый баланс, до 1789 г. бывший для нее активным, изменился в пользу Голландии, так как она должна была снабжать Францию в значительных размерах колониальными продуктами, получаемыми из Англии; колониальные товары не были включены в изданное Генеральными штатами 16 сентября 1796 г. запрещение ввоза английских товаров. Значительная часть товаров для Франции, например северных, шла теперь через Голландию. Морской экспорт из Франции в Амстердам, ценность которого составляла в 1791 г. в круглых цифрах 23 млн. ливр., в 1795 г. не превышал 5,5 млн.{1218}. Торговые сношения велись почти полностью сухим путем через Бельгию.
С господствующим положением Амстердама в хозяйственной жизни Нидерландов было покончено. Прежнее положение сохранялось только в области кредита, поскольку это допускали недостаток в деньгах или воздержанность капиталистов. Провинция Голландия являлась теперь лишь частью целого. Экономический центр тяжести передвинулся во внутренние провинции, в которых преобладало сельское хозяйство. С этим, конечно, была связана перемена в экономической политике, свернувшей, насколько она вообще могла проявлять себя, всецело в русло протекционизма сельскому хозяйству и промышленности. На некоторое время Амстердам уступил свое первенство Гамбургу{1219};[402] возвратить себе совсем свое прежнее положение ему уже никогда не удалось. Мелкие приморские города, как, например, Хорн и Энкхёйзен, все более и более терявшие свое значение в течение XVIII столетия, пришли в совершенный упадок; только Харлинген держался еще благодаря своей оживленной торговле маслом и сыром{1220}.
Как следствие больших затруднений в плавании голландских судов по морю сильно развилось судоходство по Рейну. В 1794–1797 гг., когда в результате запрещения движения судов по Рейну выше Майнца товары в большом количестве стекались к Нижнему Рейну, широко развернула свою деятельность Дуисбургская компания регулярного судоходства. Правильные грузовые рейсы велись тогда до Арнема или до Вагенингена, где товары перегружались на голландские суда для дальнейшей перевозки в Амстердам, Дордрехт и Роттердам; такие перевозки совершались в «почтовом порядке». В противоположность прямому сообщению мелких судов с Амстердамом по «Каналу» (Vaart) и с Утрехтом по Вехту, где разрешалась нагрузка судов в пределах от 30 до 60 ластов, арнемские рейсы обладали тем преимуществом, что здесь могли плавать суда с грузом до 140 ластов. Сильный наплыв товаров в конце столетия привел к организации нескольких новых линий регулярного судоходства. Такая линия была открыта в (1797 г. между Амстердамом и Мюльгеймом; в 1798 г. открылась новая линия из Дюссельдорфа в Дордрехт, занявшая прочное положение, невзирая ни на какие меры противодействия со стороны Дуйсбурга. Дюссельдорф установил даже прямое сообщение с Амстердамом{1221}.
В результате передвижения в 1798 г. французской таможенной линии до самого Рейна и подчинения Батавской республики французскому влиянию, многое изменилось и в торговых сношениях и в сообщении между областью в дельте Рейна и немецким Нижним Рейном. Прежде всего, установившиеся с конца XVII столетия кёльнские рейсы вынуждены были отступить перед дюссельдорфскими. В 1799 г. Кёльну пришлось допустить увеличение голландцами фрахтовых ставок на 9%, от чего Дюссельдорф был избавлен{1222}. Зато Кёльн добился в переговорах с Батавской республикой восстановления прежнего тарифа 1772 г. С 1800 г. установилась линия товарного движения между Кёльном и Роттердамом, в 1802 г. — между Кёльном и Амстердамом. Установление фрахтовых ставок оставлялось, однако, главным образом на усмотрение голландцев; кёльнцы участвовали в этом лишь для видимости{1223}.[403] Но торговля с Нидерландами страдала от чинимых таможнями затруднений и от резкого разрыва между обоими берегами Рейна вследствие таможенных заграждений{1224}. Лучше, как будто, было положение рейнского судоходства в бельгийском направлении{1225}.
Уже давно не наблюдалось такого беспорядка в движения судов на Нижнем Рейне. Виноваты в этом были отчасти и условия, сложившиеся в Нидерландах. Мореходные гильдии отдельных нидерландских городов жестоко враждовали между собой. Утрехт спорил с Амстердамом, Дордрехт воевал с Роттердамом, дордрехтцы жаловались, что, состоя в компании регулярного судоходства, они тем не менее совсем лишены права плавания в Роттердам и вынуждены перегружать товары в Дордрехте ради выгод так называемых «моряков-арестантов», тогда как роттердамские суда проходят свободно. Когда Кёльн заступился за дордрехтцев, Роттердам отказал ему в удовлетворении его просьбы; вмешиваться во внутренние дела нидерландского судоходства рейнским жителям не полагалось.
На пороге XIX в. нидерландская торговля получила хаотический характер в итоге столкновений между требованиями старого стапельного права рейнских городов и произволом французской таможенной системы, а также в итоге сильного упадка нидерландского внутреннего судоходства. Мало что изменилось и позже, когда все эти области были подчинены французскому господству. Правда, заключенной в 1804 г. конвенцией об исключительном праве плавания по Рейну управление рейнским судоходством было централизовано, а в 1811 г. к этой конвенции присоединилась и Голландия; но в бурных событиях того времени эта, разумная сама по себе, конвенция принесла мало пользы{1226}. В этот момент произошло событие, которое при других условиях наверное имело бы для Северных Нидерландов гораздо большее значение. При оккупации Нидерландов в 1795 г. французы сняли блокаду Шельды. После двухсотлетнего отрыва от моря Антверпен получил, наконец, свободный доступ к нему. Это давно уже угрожало Нидерландам. Император Иосиф II с самого своего вступления в управление австрийскими наследственными землями добивался, в противоречии с ясными положениями Вестфальского мирного договора, освобождения Шельды. Еще в 1783 и в 1784 гг. у него возник из-за этого конфликт с Нидерландами, который едва не привел к войне; избежать ее удалось только благодаря посредничеству Франции{1227}. Но хотя в тот раз честолюбивому монарху пришлось отступить перед «дерзкими сыроторговцами»{1228}, Нидерланды, и в частности Амстердам, никогда не покидала тревога, как бы такое событие рано или поздно не совершилось.
[390] По словам d'Alphonse (стр. 426), в 1810 г. в Бербис, Эссекебо, Демерару и Суринам было вложено еще почти 94 млн. гульд.
[391] Это соглашение фактически осталось только на бумаге. Немедленно после его заключения ожесточенная борьба между обеими Ост-Индскими компаниями возгорелась с новой силой; в 1623 г., после учиненной голландцами так называемой Амбонской бойни, англичане бежали с Молуккских островов. — Прим. ред.
[392] Лауренс де Геер, сын Лодевейка, как уполномоченный шведского короля и от имени директоров шведской Африканской компании, заключил в 1657 г. договор с тремя амстердамскими купцами о добыче и доставке на Кюрасао негров-рабов; амстердамские купцы должны были платить де Гееру за рабов деньгами или товарами (кожами, какао, лесом, индиго и т. п.). Лауренсом де Геером вместе с его родственниками было вложено в шведскую компанию 84 500 шведских рейхсталеров (Kemkamp, Een contract tot slavenhandel, 444).
[393] Нетрудно видеть, что, переходя к фактам, автор сам опровергает свои голословные утверждения о «чисто немецком» характере колониальных предприятий Бранденбургского курфюрста. — Прим. ред.
[394] В ранние времена голландских колониальных компаний последние предохраняли себя от намечавшихся к созданию их же соотечественниками аналогичных компаний, отбирая от конкурентов подписку с обязательством не вступать в такие объединения. Так поступила, например, в 1605 г. Ост-Индская компания против Лемэра (см. Bakhuizen van den Brink, 206).
[395] Здесь сказывается шовинистическое нутро буржуазного историка Бааша, жалующегося на грабительскую политику голландских капиталистов только потому, что она препятствовала осуществлению не менее грабительских планов немецких князей. — Прим. ред.
[396] В 1753 г. во Францию было отправлено из Амстердама 849 ластов пшеницы, в 1789 г. — 20 165 ластов; вывоз ржи за те же годы возрос со 137 до 3795 ластов. Большую роль играл в нем торговый дом Хопе; см. L. van Nierop, Uit de bakermat; van Dillen, Eenige brieven der Firma Hope en C°. Из маасских гаваней было вывезено в 1788 г. 62411/3 ластов зерна; в 1789 г. — 12 4225/12 ластов. Это надо, несомненно, отнести на счет увеличивавшегося вывоза во Францию (Dobbelaar, Stat. Opgaven, 150).
[397] Colenbrander, Gedenkstukken, I, 19; Fr. List, ук. соч., относительно Нидерландов: «Как во всех купеческих аристократиях, пока дело касалось жизни и имущества, пока материальные выгоды ясно стояли перед глазами, здесь были некоторое время способны на великие дела; но более глубокая государственная мудрость была чужда им»; отсутствовал «мощный национальный дух».
[398] Обе эти провинции, ранее принадлежавшие к «генералитетским землям», были присоединены 1 января 1796 г. в качестве седьмой и восьмой провинций к Соединенным Нидерландам и получили представительство в Генеральных штатах. Понятие «генералитетских земель» исчезло совсем после присоединения принадлежавшей Генеральным штатам области Фландрии, а также Маастрихта и Венло к Франции в 1795 г.
[399] Что касается почт, то новое постановление вошло в силу только в 1803 г. О ликвидации цехов см. Sillem, Gogel, 276 и сл.
[400] К числу изданных, но не проведенных в жизнь законов принадлежал также закон о бедных от 15 июля 1800 г. (Falkcnburg в: Handworterbuch der Staatswissenschaften, 3 Aufl., II, 114.
[401] По данным d'Alphonse, 154, в 1810 г. во всей Голландии проживало 36 980 евреев.
[402] В 1785 г. через Тессел и Вли прошло 2802 корабля; в 1794г. — 2479; в 1797 г. — 220. Ср. Metelеrkamр, I, 122; Colenbrander, Gedenkstukken, II, 465, прим.
[403] В 1792 г. в голландских портовых городах были установлены публичные весы для взвешивания грузов, что отвечало желанию Кёльна о введении контроля над взвешиванием (Geschichle der Handelskamraer Frankfurt a. M., 84). Суда, двигавшиеся вверх по Рейну, должны были вносить плату за провоз за весь путь; она составляла большей частью при движении вверх от 8 до 10 тыс. фр. с корабля (Schwann, I, 74).