Как часто такие же точно мысли идут ко мне в голову, и я холодею от ужаса, думая о моих трех дорогих женщинах, я чувствую, что начинаю сходить с ума, представляя себе (и так — до жути — реально…), что будет с ними… Но я знаю (еще одна вещь, которую я твердо знаю!), что не имею права — ни умереть, ни заболеть, ни сойти с ума, — и я усилием воли (чего это мне стоит!) заставляю себя не думать, чтобы сохранить себя — для них… Что будет, то будет, не в моей это власти. Но в моей власти — любить, надеяться и верить и крепко (в ежовых рукавицах!) держать самого себя…
Утешьте же меня, дорогой мой, любимый друг, и скажите в следующем письме, что я прав, что Вы взяли себя в руки, что Вы верите в будущее, участником которого Вы будете.
…Уже поздно — полночь, дорогой друг, я устал, пора прекратить письмо, но завтра вернусь к нему, чтобы продолжать с «новыми силами» нашу дружескую беседу. А пока не могу удержаться и горячо и трижды целую Вас.
Пятница 17/X <19>41
Дорогой мой, только сейчас мог собраться для продолжения. Прочел то, что раньше написал, и так мне стало больно, что я так неумело сказал Вам то, что хотел сказать и что переполняет душу, — и о моей любви и нежности к Вам и о многом-многом другом…
Как тяжело сейчас быть одному. Одно спасение — книги, но и они растравливают душевные раны. Прочел недавно историю Эллады… Знакомые, святые имена: Акрополь, Афины, Термопилы, Олимп… Читаю теперь Пушкина: «Медн<ый> Всадн<ик>», «Полтава». Скоро буду, если приведется, читать «Бахчис<арайский> Фонт<ан>» и «Кавк<азский> Плен<ник>». Но лучше, если не придется, — всю душу это выворачивает. Если у Вас есть что-нибудь для чтения, пришлите, пожалуйста.
О себе мне трудно говорить. Сейчас хочу Вам только сказать, что мое состояние — не от потери веры и надежды или от незнания, для чего жить. Нет — я знаю — я буду жить для людей — иначе я не смогу…
Но потери моей Люлички я не могу переварить, не могу перенести, примириться с этим, это — сильнее меня. Вся моя недолгая жизнь с ней была только подготовкой к настоящей жизни. Мы все готовились, чего-то ждали, все еще было впереди, и столько надо было сделать… Я думал (мы оба так думали, да и вообще, ведь, и думы и чувства у нас были одни и те же, и мы могли, даже не разговаривая, друг друга понимать и чувствовать) — я думал, что мы вдвоем будем жить для людей, и так вместе и состаримся, и вместе и уйдем… И ей тоже, Солнышку моему, мерещились впереди золотые искорки… Зачем же она ушла и как мне приспособиться не быть «дважды я»? Нахожу в себе силы, только думая о моих бедных женщинах, о моих дорогих друзьях, опираясь о любовь и дружбу, опираясь о Вас. Не отводите же дружеского плеча…
Воскресенье 19/X
Опять не успел закончить письмо. Получил, наконец, известие от Андр<ея> Ив<ановича>[275]. Он покинул комнату, где жил. Адреса нового не сообщает, но просит писать на адреса Сафира[276] (25, г. Benjamin Constant, Toulouse). Счастье, что он там друзей нашел. Завтра пошлю ему туда деньги. Я прямо в отчаянии оттого, что не могу придумать, как ему помочь по-настоящему, что мне делать? Вот как раз моей хозяйке понадобилась моя комната, и если я смогу найти более дешевую (боюсь, что это мечта!), то смогу ему больше посылать. Но это все не то…[277]
Вчера послал В<ам> посылочку, увы, очень неважную: для Вас пакетик табаку и рубашку, а для Володи[278] все, что мне пока удалось достать, но я надеюсь еще дослать В<ам> для него. Милый мой друг, да не все ли равно, от кого идет посылка, главное, чтобы она была, а здесь все труднее становится доставать нужное, поэтому я и предложил, чтобы я посылал через Amities Africaine…[279] И вообще, пожалуйста, о моих «благотворительных делах», ради Бога, не говорите, иначе я буду плакать от бессилия и от отчаяния. Был страшно тронут, получив В<ашу> чудесную чарочку, спасибо, дорогой мой[280]. Собираюсь для В<ашей> чарочки послать В<ам> водки, если найду. Будьте здоровы, родной мой, крепитесь и не огорчайтесь «падением духа» всех тех, кто Вас любит. Крепко, крепко обнимаю и целую Вас. Ваш, любящий Вас, Сема.
Для Тат<ьяны> Алекс<еевны>[281] посылочку пошлет моя сестра из Ориака[282]. Я сам туда собираюсь поехать через неделю. Сердечный привет дорогой Тат<ьяне> Алекс<еевне> и Вашим старикам[283].
В<аш> Сема.
Среда, 22/Х <19>41
Сегодня ровно год, как ушла моя Любичка. Боже мой, как это пережить… Мне все еще кажется, что это поправимо, что она только на время уехала, и я все время пишу ей письма. Тяжело мне быть одному в этот день, угнетает, что не мог быть на ее могиле — самом для меня святом месте на земле. Поеду туда в пятницу вечером и вернусь в среду утром. Жду от Вас письма.
Живор, 23/ХII <19>41
Милый друг, Михаил Андреевич, опять долго В<ам> не писал, много было всяких неприятностей и материального и морального характера, да и здоровье мое не очень важное. Это, впрочем, и не удивительно после всего пережитого, а сейчас и комната моя новая, хоть и более дешевая, но без отопления, так что мерзну я очень по ночам (после того, как мерзну весь день на службе — без отопления)… Вот и простуживаюсь часто и всякими lumbago[284] страдаю… Но все это чепуха, если подумать о других, о нужде, которой необходимо помогать и на помощь которой, несмотря на «экономный» способ жизни, сил не хватает. К счастью, все-таки, мне удается иметь дополнительную работу. Это, во-первых, позволяет мне поддерживать друзей, а во-вторых, отвлекает меня от моего беспросветного отчаяния.
И, конечно, огромную радость я имею, когда знаю, что могу быть кому-нибудь полезен (так что, в последнем счете, выходит, что я все-таки эгоист). А помогать нужно многим — и здесь, и там. Андрею Ив<ановичу> я смог послать в этом месяце 400 frs вместо 300, огорчаюсь, что не смог больше, но надо и на других уделить. Очень прошу Вас напомнить № дома на Bd Lefevre, где живет Пивник[285] — мне, думаю, удастся и ему послать немного денег. Все это, конечно, мелочь, и делать надо было бы во сто крат более, но мне поневоле приходится ограничиваться моим собственным «Комитетом», в котором, я единственный член… Если старик [286] еще не уехал, то сообщите, пожалуйста, его адрес, я хочу ему написать и присоединиться тоже к его кассе. Очень мне грустно, что кроме посылки денег для Володи, я сам никаких покупок для него не мог сделать. Во-первых, в Лионе больше ничего нельзя достать, а во-вторых, я возвращаюсь в Лион со службы в 7 вечера, и все магазины уже закрыты (а по субботам тоже работаю весь день). По этой причине, дорогой мой, я до сих пор и книг Вам не прислал и не знаю, как это устроить. Но, может быть, мне еще удастся найти книжный магазин, который поздно закрывается, — мне об одном таком говорили.
Как Вы поживаете, дорогой мой друг? Знаю, что фраза эта банальна и что где уж тут «поживать»… Но все-таки… Будем верить в лучшие времена и в победу человека над зверем, без этого никак нельзя жить, правда?
Получил от Саши[287] письмо, в котором такие строки: «Пишу это и в то же время нахожусь, к<а>к в тумане. Мы пережили и переживаем страшные дни. Взято более 1000, и мы не знаем, не погибли ли уже сто[288]. В их числе наш друг Веллер[289]. Представляешь себе наше состояние? Но я заставляю себя жить, к<а>к будто ничего не было. Буду только реже переписываться, и тебя об этом приходится тоже просить. С друзьями видимся, многие нам звонили, каждый беспокоится о здоровье другого. Ну и денечки, хватит ли у нас нервов перенести»… И все это не мешает ему продолжать заниматься спасением скульптур и книг моей Люлечки и ликвидацией моей квартиры — работой гигантской…[290] Бедный и чудный мой Сашенька… Получил также открытку от сестры Абр<ама>[291]. «Chez notre cher malade pas de changement. L’air et l’humidite ne sont pas bons pour sa saute. Son moral a change et il est triste. Sa malaide se passe norlament, mais les medecins ne pensent pas l’aider»[292]. Грустно, грустно читать это, дорогой мой…
Пользуюсь 10-дневным перерывом работ и уезжаю сегодня вечером к своим. Тяжело мне это, т<ак> к<а>к с ними я должен быть веселым. Но там для меня есть возможность каждый день с утра уходить на кладбище — и это лучшие минуты моей жизни… Из Оверни постараюсь послать В<ам> посылочку для Вас и для Володи. Не сердитесь, что редко пишу Вам и знайте, что всем сердцем люблю Вас. Что В<ам> обоим пожелать к Н<овому> Году? Здоровья — физического и морального — не это ли самое главное…
<На полях> Крепко Вас обоих обнимаю В<аш> Сема.
Lyon, Воскр<есенье> 18/I <19>42
Мой дорогой друг, опять долго В<ам> не писал, тяжелое было настроение, как всегда, бывает после возвращения от моих. Тяжело мне быть одному, но… еще тяжелее быть вместе с ними и стараться — ради девочки — быть веселым и бодрым. Самые «лучшие» моменты моего пребывания там — это когда я утром рано встаю и иду на высокую гору, где лежит под снегом моя Любичка. Там тихо, чисто и светло, и я бы оставался там на весь день, если бы мог. Но живые требуют меня, и я должен раньше, чем хотелось бы, прощаться с дорогой могилкой.
Простите меня, дорогой мой, за слабость, это — сильнее меня, достаточный «подвиг» для меня уже то, что я нашел в себе силы жить, я не думал, что смогу быть таким «крепким».
Хотел поздравить В<ас> вовремя с Нов<ым> Годом, с нашим старым, да делаю это с опозданием. Желаю В<ам> и милой Тат<ьяне> Алекс<еевне> здоровья и бодрости, а прочие мои пожелания, конечно, такие же, к<а>к у Вас. Пусть же выздоровеет, наконец, наша родная Акулинушка и пусть познает новую, счастливую жизнь. Молодец-женщина, сколько в ней героической стойкости и воли к жизни, как она побеждает свои неудачи… Можно ли не гордиться ею[293]?
Сегодня посылаю В<ам> посылочку. В ней для Володи:
1) «кэк»[294] (к сожалению, только один, т<ак> как без тикеток[295] его нельзя достать)
2) немного сахару
3) glycerophosphate и kola granules. Я думаю, что это ему очень пригодится, так это очень tonique и содержит 90 % сахару. А сладостей достать никак не мог.
[275] Речь идет о члене масонской ложи «Северная звезда» Андрее Ивановиче Каффи (1887–1955) (философ, историк культуры, общественный деятель, публицист), которому, как и некоторым другим друзьям, Луцкий помогал в годы войны. Ср. в письме М.А. Осоргина (от января 1942 г.) П.С. Иванову: «Иногда пишет Сема. Он много работает, и сверхурочно, и все, что остается от содержания семьи, отдает. Он и Ницца <в Ницце масонским братством было создано Общество взаимопомощи помогают ежемесячно Андрею Ивановичу в Тулузе» («Саhiers du Monde russe et sovietique». Vol. XXV (2–3), avr.-sept. 1984, p. 324). А.И. Каффи автор книги «Миф, символ и обряд» (Париж, Изд. Д.Л. «Северная Звезда», 1933), в основу которой лег его доклад, прочитанный 5 октября 1933 г. на заседании ложи «Северная Звезда», см.: А. И. Серков. «История русского масонства. 1845–1945» (Санкт-Петербург, 1997), стр. 195).
[276] Павел Маркович Сафир (1911-?), член масонской ложи «Северные Братья».
[277] В письме Осоргину от 4 сентября 1941 г. (сохранился только этот фрагмент) Луцкий писал: «Спасибо за то, что Вы сказали мне, в каком критическом положении Андр<ей> Ив<анович>. Я ему послал сейчас же деньги, но это, вероятно, капля в море (300 фр<анков>). Я буду посылать ему каждый месяц такую же сумму, но надеюсь, что иногда смогу и больше. Но это все же не разрешает вопроса. На какие средства он живет и как живет? Душа болит за него. Думаю послать ему пищевую посылку и одежную. Получил от него большое письмо и у меня в глазах стояли слезы стыда, когда я читал его…».
[278] Володя — В. Б. Сосинский — находился в это время в немецком лагере. Масоны снабжали его продуктовыми и вещевыми посылками, ср. в цитировавшемся в прим. 275 письме Осоргина П. С. Иванову: «С ним <Луцким> теперь делим расходы и по ежемесячным посылкам Сос<инско>му в его германский лагерь, — самое наше большое удовольствие, как ни трудно добывать сладости и всякие консервы, все то, него сами для себя не видим. Отличные выходят посылки, пятикиловые» (Op. cit).
[279] В сохранившемся фрагменте из письма Луцкого Осоргиным от 21 сентября 1941 г. он писал: «Могу ли я еще что-нибудь сделать? Досадно, что моя посылка так долго была в пути. Посылаю Вам содержание colis, которые можно посылать через Amitie Africaine. Не проще ли всего, чтобы Вы передали, вообще, Володю мне, т. е. пересылали мне этикетки, а я посылал бы через Amitie Africaine посылки в 100 фр<анков> — очевидно, очень хорошие. К этим посылкам можно еще от себя добавлять. Так Вам будет менее хлопотно и Вы сможете больше посылать в Париж. Подумайте об этом, дорогие мои друзья. Очень тоже прошу Вас сообщить мне номера Ваших рубашек, чулок и блузок. Мы получили много вещей из Парижа, и есть хорошие и новые. Ради Бога, не сердитесь за «нескромные вопросы» и не смейтесь надо мной. Подумайте, что мне, чтобы жить (вернее выжить), надо знать, что у меня, кроме семьи, есть близкие люди, для которых я что-то могу сделать (это, конечно, эгоизм, но я цепляюсь за жизнь и ищу, ради чего жить)».
[280] Помимо сугубо житейского смысла, чарочка воспринималась масонами как элемент ритуального банкета — Агапы.
[281] Т.А. Осоргина.
[282] Ориак (Aurillac) — главный город департамента Cantal (южная часть центральной Франции), относившегося в то время к неоккупированной зоне. В Ориаке жили мать, сестра и дочь Луцкого.
[283] Андрей Федорович Ильин и Елена Александровна Савина — родители М.А. Осоргина, см. о них в книге писателя «Вещи человека. Портрет матери. Дневник отца» (Paris, 1929) и автобиографических рассказах, составивших его книгу «Чудо на озере» (Париж, 1931).
[284] Ревматизм.
[285] Луцкий пользуется конспиративным языком, поскольку письма перлюстрировались: Павник — по всей видимости, Павел Николаевич Переверзев, см. о нем в комментариях к докладу Луцкого <«О Прекрасной Даме»> (прим. 232). П. Н. Переверзев жил по адресу: 69, rue Lefevre (см.: Н. Н. Берберова. «Люди и ложи. Русские масоны XX столетия» (Харьков-Москва, 1997), стр. 188).
[286] Стариком в масонских кругах называли Валериана Константиновича Агафонова (1865–1955). Профессор-почвовед, специалист в области геологии, кристаллографии и минералогии; преподавал в Сорбонне. Родился в Петербурге. В 1889 г., после окончания физико-математического факультета Петербургского университета, оставлен при кафедре выдающегося ученого-почвоведа проф. В. В. Докучаева (с 1895 г. работал также в минералогическом музее университета). В 1900 г. Академия Наук присудила большую золотую медаль за его диссертацию о полихромизме. С 1901 г. приват-доцент Петербургского Политехнического института. Сотрудничал в журналах Русское Богатство, Мир Божий, научный редактор Современного Мира. В 1905 г. начинается его активная политическая деятельность: в знак протеста против «кровавого воскресенья» увольняется из Политехнического института, вступает в партию эсеров. В 1906 г., скрываясь от преследований, поселяется во Франции. Был одним из участников разоблачения Азефа. После Февральской революции член комиссии, изучавшей дела заграничной агентуры (по итогам этой деятельности в 1918 г. им была опубликована книга «Заграничная охранка»). В сентябре 1917 г. вернулся в Петроград, где становится редактором вечерней газеты, борющейся против большевиков. В годы гражданской войны бежит в Крым и какое-то время преподает физическую географию в Таврическом университете. В начале 2-х гг. эмигрировал во Францию, здесь приобретает имя одного из крупнейших почвоведов мира (так, например, в 30-е гг., по поручению правительства, он составлял карту почв Туниса, см. сообщение об этом: «Последние Новости», 1932, № 4024, 29 марта, стр. 6); с 1921 г. профессор Сорбонны. Автор фундаментальных трудов «Почвы Франции» и «Почвы Туниса». Его деятельность была отмечена высшей наградой Франции — орденом Почетного Легиона. На протяжении многих лет являлся зам. председателя Правления Русского Академического Союза (председатель — П. Н. Милюков). Входил в ложи «Свободная Россия» и «Северная Звезда». Находясь в годы оккупации Франции в Ницце, явился организатором Общества помощи русским эмигрантам, ср. в письме Осоргина В.К. Агафонову (22.6.1941): «Я приветствую всем сердцем ваше намерение учредить об<щест>во помощи русским» («Cahiers du Monde russe et sovietique». Vol.XXV (2–3), avr.-sept. 1984, p. 320). См. о нем: Ю. Делевский, «Юбилей проф. В. К. Агафонова», «Последние Новости», 1939, № 6506, 19 января, стр. 2; см. упоминание его имени в переписке А. В. Гольштейн и В. И. Вернадского, чьим близким другом он являлся («История полувековой дружбы». Публикация А. Сергеева и А. Тюрина. «Минувшее: Исторический альманах. 18» (Москва; Санкт-Петербург, 1995), а также: Марина Сорокина, «Аймек-Гуарузим — Fondation Rosenthal», «Евреи России — иммигранты Франции» (Иерусалим-Москва, 2000).
[287] Александр Акимович (Иоакимович) Позняк (1889-после 1974), член масонской ложи «Северная Звезда». По профессии — инженер-химик, член правления Общества русских химиков во Франции. Спустя некоторое время после этого письма, Позняк приехал к Луцкому и какое-то время жил у него, см. в письме Осоргина В. К. Агафонову в Ниццу (27.7.1942): «Сейчас получил письмо от Саши, он у Семы» (Ор. cit., р. 328).
[288] Начиная с 22 июня 1941 г., когда Германия напала на Советский Союз, немцы начали охоту на масонов: аресты носили массовый характер и коснулись фактически всех без исключения лож.
[289] Имеется в виду масон Георгий Лазаревич Веллер, медик по образованию, служивший на фабрике «Биотерапия», которую возглавлял А.С. Альперин (см. прим. 291).
[290] А. Позняк, по просьбе Луцкого, занимался спасением имущества в его парижской квартире, книг и скульптурных работ Сильвии Луцкой.
[291] Речь идет о сестре А.С. Альперина Асе Самойловне. Абрам (Авраам) Самойлович Альперин (1881–1968), видный русский и русской еврейский общественный деятель. Председатель парижского Комитета ОРТа. В Париже служил одним из директоров фабрики «Биотерапия». Входил в состав возникшего 11 августа 1921 г. Российского общественного комитета помощи голодающим в России (председатель Н. Д. Авксентьев; сообщение о его учреждении см.: «Последние Новости», 1921, 14 августа). Член Комитета Земгора (объединение земских и городских деятелей). В 30-е гг. один из инициаторов создания Объединения русско-еврейской интеллигенции и член его правления (кроме него, Ю. Бруцкус, М. Кроль, А. Лурье, С. Познер и др.). Ведущий сотрудник, а после смерти Ш. Яцкана (1936) редактор еврейской газеты (на идиш) «Pariser Haint» (см. в этой связи его статью «Антисемитская пропаганда во Франции накануне войны» [на идиш], «Евреи во Франции. Исследования и материалы». Под редакцией Е. Чериковера. Т. 2 (New-York, стр. 264–280). Член масонской ложи «Северная Звезда». Арестован фашистами в Париже в группе масонов 22 июня 1941 г. и заключен в Компьенский концлагерь, см. его имя среди других узников этого лагеря в ст.: Светлана Малышева, «Автографы Компьенского концлагеря», «Евреи в культуре Русского Зарубежья: Статьи, публикации, мемуары и эссе. Т. V». Составитель и издатель М. Пархомовский (Иерусалим, 1996), стр. 24, 25, 28, 29 (о Компьенском лагере см. в воспоминаниях: П. В. Колтышев, «На страже русской чести», «Русское прошлое: Историко-документальный альманах», 1992, кн. 3), оттуда переведен в Drancy. Председатель образовавшегося весной 1945 г. и недолгое время просуществовавшего «Объединения для сближения с Советской Россией». Был в группе эмигрантов, посетивших 12 февраля 1945 г. советского посла А. Е. Богомолова (см.: «Новое Русское Слово», 1945, 7 марта, стр. 1–2; «Новый Журнал», № 100, 1970, стр. 269–279; о негативной реакции эмиграции на это событие см.: Ирина Белобровцева, «Русская литературная эмиграция о „визите в советское посольство» (1945): событие и реакция», «Блоковский сборник, XIII. Русская культура XX века: Метрополия и диаспора» (Тарту, 1996), стр. 233–243).
[292] «Наш дорогой больной без изменений. Холод и влажность не способствуют выздоровлению. Его моральное состояние ухудшилось Болезнь протекает без кризисов, но врачи отказываются ему помогать (франц.). В конспиративной манере сестра А.С. Альперина описывала состояние брата, находившегося в это время в Компьенском лагере.
[293] Пользуясь эзоповым языком, Луцкий пишет о России.
[294] Кэк от cake (англ.) — здесь: пирог.
[295] От ticket (франц.) — здесь: продовольственная карточка.