<Из подготовительных материалов к докладу>[241]
В раннем детстве мать спросила меня: «Чем ты хочешь быть в жизни?» Я посмотрел на ее добрые глаза и ответил: «Хочу быть кучером?» «Почему?» «Чтобы бесплатно катать детей». Я очень любил ездить на дрожках, и мне казалось, что это — самое большое благо, которое можно сделать людям.
Когда мне было 8 лет, я опасно заболел. Врачи приговорили меня к смерти, но я был спасен самоотверженной материнской любовью и талантом одного доктора. Выздоровление мое было настоящим чудом, о котором был даже сделан доклад в медицинском обществе. Я страстно благодарил Бога, даровавшего мне жизнь второй раз, и решил стать одновременно монахом и доктором, монахом ради Бога, доктором ради людей, чтобы бесплатно лечить их.
Потом я подрос, увлекся наукой и решил, что самое прекрасное в мире это стать ученым, изучать законы вселенной, открывать тайны и помогать людям овладеть слепыми силами <природы>.
Затем пришла революция <190>5 года, разгром ее, еврейские погромы, казни и ссылки, я столкнулся с социальной несправедливостью и с классовой жестокостью и решил стать революционером. Мечтой моей жизни стало отдать мою жизнь, Каляев и Сазонов были для меня предельной высотой человеческого духа. Да, отдать жизнь за других, как отдали они, как отдали пророки Иисус и Сократ. “Не убий” казалось мне главным мор<альным> зак<оном> человека, но я готов был преступить этот закон, взять чужую жизнь и отдать мою собственную для блага миллионов других жизней. Я думал, что Бог поймет меня и простит нарушение этой заповеди, а если не простит, то я готов был вечно гореть в адовом пламени, пожертвовать даже моей жизнью загробной. В Бога я верил тогда страстно и слепо. Были у меня периоды, когда вера моя колебалась или совсем исчезала, напр<имер> при мысли о несовершенстве мирового порядка или под влиянием той псевдо-науки, которую я наивно считал настоящей наукой, могущей все объяснить. В такие периоды я очень страдал. Я тосковал по Богу, Бог был для меня душевной необходимостью, без Него все в мире было нелепостью и слепым случаем. Думаю, что даже в такие периоды неверия я все же где-то в тайниках души сохранял веру в Него, хотя и глушил ее и иногда стыдился. Но Бог все-таки победил, и с 20 лет, разочаровавшись в возможностях рационального постижения мира, вера моя в Бога, непостижимого, но живущего во мне, утвердилась в<о> мне окончательно…
Бог — Творец, и человек создан «по образу и подобию Его», чтобы творить. В творчестве — закон, цель и красота жизни. Все равно в каком — в творчестве научном или художественном, в творчестве любви, в творчестве явно полезном или даже внешне бесцельном, как стихи. Поэзия была для меня музыкой мира, источником наслаждения и мучений, вечным и неизменным спутником моим, и стихи я писал всю жизнь. Я не знаю, писал ли я для других, я радовался, когда стихи мои нравились, — значит я этим принес людям радость, и недаром я назвал Служением книгу моих стихов. Чувства честолюбия или желания славы я был всегда лишен, и, говорю это вполне честно, я счастлив был бы, если бы мог написать гениальные стихи, такие, которые переворачивали бы душу человеческую, и мог бы укрыться под псевдонимом. Не все ли равно, кто их написал, главное, это что они написаны и волнуют людей. Увы, ничего из этого не вышло, поэтом я остался на всю жизнь, но гениальн<ых> стихов я не написал, как не стал ни кучером, ни монахом, ни доктором, ни революц<ионером>, ни ученым. Я стал просто человеком «добр<ого> нрав<а>», интересующимся всякими вопросами жизни, но чувствующим, что я еще ничего не сделал. А сделать что-то казалось мне необходимым, и вера моя в Бога сочеталась с настоящим творческим инстинктом, врожденн<ым> и необходимым. Все это очень обыкновенно, и если я говорю Вам об этом, то не для того, чтобы показать, каким я с детства был хорош<им> мальчиком, а только для того, чтобы очертить путь, которым идут многие люди и в конце которого, как единая, великая, недоступная, но влекущая цель, светит изумительное солнце Мас<онского> Идеала.
Нет, не в конце, а с самого начала, ибо я смею утверж<дать>, что Мас<онами> люди рождаются, как рождаются крас<ивыми> или уродл<ивыми>, талантл<ивыми> или бездарн<ыми>, добр<ыми> или злыми, и что мас<он> — это, в конце конц<ов>, талант души, беспредельная тяга к высшему и тайному, ненасытная творч<еская> бессонница и тоска.
Если, братья, все мы сейчас мас<оны>, то только оттого, что все были ими всегда, даже не подозревая этого. Но в какой-то момент каждый из нас вступал в мас<онскую> <организацию>, получал мас<онское> посвящ<ение>, переходил какую-то грань и начинал сознат<ельно> чувств<овать> себя мас<оном>. Одни вступали в Л<ожу> уже вполне готовыми, другие менее готовыми, с мас<онским> огнем, прикрытым пеплом проф<анной> жизни, — и от этого пепла должны были постепенно освобожд<аться> личными усилиями и с помощью брат<ьев>, но у всех нас эта искра была с самого начала, и наличие этой искры есть тот критерий, кот<орый> мы ищем в профане, стучащемся к нам. Создать искру мы не можем, она от Бога, но раздуть ее в том, у кого она есть, в яркое пламя — это в наших силах и в этом наша мас<онская> главная работа. Выражение «сделать из плохого челов<ека> мас<она>» вполне неправ<ильно>: одно из двух — или он был действительно плохим и тогда наст<оящим> мас<оном> не мог стать, или он действ<ительно> стал масоном и тогда он не мог быть вполне плохим до этого, он был только «дремлющим», и мы его разбудили.
<О С.А. Иванове>[242]
Я не знаю, как мне «это» начать. У меня нет никакого «литературной опыта, но есть, я знаю, опыт духовный — бесценное и хрупкое богатство, которым мне непременно надо поделиться с людьми. Я не могу быть единственным хранителем этого легчайшего золота, переполняющего мою душу, я просто не вправе сохранять его для себя одного. Мне нечем гордиться, не по моей воле это случилось. Но когда человек проводит всю свою жизнь в прекрасном саду, не начинают ли пахнуть цветами его волосы, кожа и платье? Он ли это, Божьей милостью, благоухает или это то, в чем он жил и что его окружало?
Мне нечего и стыдиться того, что «я» будет повторяться в моем рассказе бесконечное число раз и во всех падежах. В конце концов ведь это же я делюсь моим случайным сокровищем и самого себя мне избежать невозможно.
Хорошо, что сейчас ночь, что я один в моей комнате и не жду никого, даже самого желанного друга. Я только что вернулся с прогулки по берегу Сены: был тихий вечер. Он как-то очистил меня и успокоил. Было прекрасное небо Парижа, лучше которого, вероятно, только небо России, но я уже не помню его.
Я бродил по берегу, смотрел на Сену, на небо и обдумывал мой рассказ. Как бы сделать его попроще и правдивее? Как бы сделать так, чтобы мне поверили и чтобы почувствовали тот особенный воздух, которым я дышал всю жизнь?..<Постараюсь говорить так, как говорят на исповеди. Или так, как говорят с близким другом, вполголоса, почти шепотом, чтобы не потревожить кого-то спящего рядом большим сном…>
По мосту проходил автобус № 8. Я вздрогнул, еще мгновение и я бы бросился догонять его. Ведь он идет на улицу Dareau. Но уже было поздно. И теперь навсегда, навсегда уже будет поздно…
В тот вечер я пришел к ним, чтобы поужинать, пойти с Сергеем Андреевичем на второе собрание начинавших тогда шуметь евразийцев. Накануне я забежал к ним после службы, чтобы условиться на завтра. Помню, как С<ергей> А<ндреевич> сидел за столом в столовой и штемпелевал какие-то билеты (кажется, на вечер Турген<евской> библиотеки).
Он выглядел немного уставшим, щеки как-то больше обыкновенного обмякли и повисли и сотрясались от каждого удара печаткой, мелкие капельки пота блестели между морщинами на лбу, пенсне ежеминутно сползало на кончик крупного носа. Время от времени он поглядывал на меня поверх пенсне, и как всегда мне делалось необыкновенно тепло и уютно от мягкого взгляда его голубых, слегка выцветших глаз. Он сидел почему— то в пальто, распахнув его (то ли знобило его, или торопился), по-каторжански крепкие руки размеренно и быстро двигались, и большая белая запонка от круглых стариковских манжет в такт печати ударяла по столу. Танечка сновала тут же, как всегда грустная, о чем-то думала и молчала[243].
«Сергей Андреевич, да Вы хоть шарф снимите», — сказал я. «Д-да, д-да, я с-сейчас», — был растерянный ответ, но шарф так и остался на шее, и торопливая работа печаткой продолжалась. Не знаю почему, мне вдруг стало не по себе. Воздух был какой-то странный, тяжелый. «Уж не поссорились ли?» Но Танечка имела вполне миролюбивый вид, а С<ергей> <Андреевич> время от времени взглядывал на нее кроткими, но какими-то «отсутствующими» глазами.
Я вскоре ушел, сказав, что приду к ним ужинать. Вдруг по-знакомому защемило в сердце, не слова, а предчувствие будущих слов охватило меня, я знал, что сейчас буду писать стихи. Потом неожиданно произошла «кристаллизация» и из хаоса полуслов, полумузыки выделилась (золотом на черном фоне) отчетливая строчка: «Мне о любви ни говорить, ни петь». Потом все погасло, опять был хаос и вдруг опять: «Но руки сжать и опустив на руки пылающую голову…» Дальше опять ничего: ни муки, ни звуки, ни разлуки я не хотел, глагольная рифма к «петь» раздражала, а плеть, клеть или сеть были не нужны[244]. Из стихов ничего не получалось, в голове вдруг промелькнул С<ергей> <Андреевич>, шагающий по Шлисс<ельбургской> камере почему-то в пальто и с серым шарфом на шее. «Как он мог? 20 лет…» Как всегда, эта мысль волновала меня, мучительно захотелось опять на него посмотреть… Я вернулся на Dareau к 7 ч. вечера. Двери мне открыла Танечка — озабоченная и встревоженная. «Тише, у С<ергея> А<ндреевича> болит голова».
В столовой уже был накрыт стол, но перед пустыми тарелками сидели моя мама и сестра. Танечка шепотом рассказывала мне, что после моего ухода С<ергей> А<ндреевич> был на почте, долго там простоял в очереди, потом отправил много мандатов и писем и недавно только вернулся и жаловался на мигрень и на ломоту в правой руке. Теперь он лежал в комнате Веры, дверь была закрыта, но мы все переговаривались шепотом. Каждый раз кто-ниб<удь> из нас на цыпочках подходил к ней, приоткрывал бесшумно и смотрел в щелочку.
С<ергей> А<ндреевич> лежал на спине, глаза его были закрыты, похоже было на то, что он спит. Когда Танечка подошла к двери, он открыл глаза. «Как Вам, С<ергей> А<ндреевич>?» «Да ничего, сейчас пройдет, садитесь ужинать, не ждите меня»[245].
ПИСЬМА[246]
Письмо к В.С. Гоц[247]
Givors, 1е 21/XI <19>20[248]
Дорогая моя, милая Веруня,
Не сердись, что не писал тебе — я буквально завален работой и заводской и личной. Я страшно рад, что Танюша получила наконец визу и верно скоро приедет[249]. Какое счастье, что она не осталась там — в Крымском аду! Да, тяжело читать, что там теперь происходит… Но это было неизбежно. Вспомни наши летние разговоры о Врангеле. Увы, я оказался пророком!.. Но неужели же и эта последняя катастрофа — логичное продолжение катастроф Колчака, Деникина и Юденича — не будет и в самом деле последней? Неужели и после этого не видно с ослепительной яркостью, что путь, которым велась борьба с большевиками неправилен… Чистое дело русской свободы не может быть сделано грязными руками «бывших людей» — царских генералов, министров, сановников, реакционеров, людей «старого»), «прошлого», органически, по природе своей не могущих понять, что Март 1917 года был и будет, что истории вспять не повернешь, что не им воскресить Россию… Истерзанное тело России черные палачи не вырвут из рук красных палачей… Боже мой, Боже мой, да ведь это ж такая простая истина! И сколько надо было лишних страданий, сколько лишней крови, сколько несказанных мук надо было перенести еще России, чтобы наконец понятно стало, что ложен был старый путь! И теперь заговорили наконец о демократии, об объединении либеральных и социалистических кругов, о блоке — без генералов, авантюристов, реакционеров! Давно пора!
Мы завершили полный круг метаний и возвращаемся Московскому Совещанию Керенского, к Предпарламенту — предшественнику Учр<едительного> Собр<ания>. Да только демократический чистый блок может быть угрозой большевикам. И если Балахович[250], Пермикин[251], Савинков[252] и другие продолжают свои авантюры — tant pis pour eux et pour la patrie!..[253] Тяжелой, кровавой ценой куплено было осознание этой истины… Да будет это страшным уроком и последним. Я верю свято и непоколебимо, что большевизм будет взорван изнутри русским народом, демократией, пусть ослабленной и окровавленной, но сильной своим нравом, страшной своим гневом… И если не скоро еще это случится, то все-таки придет время — это будет, тогда когда совсем переполнится чаша терпения народного, тогда когда совсем развеются «чары» большевистских мессий в глазах обманутых масс. Это будет, будет, и этому надо помогать. А всему прочему Аминь!.. Как себя чувствуешь теперь, родная моя? Воображаю, как у Вас там все кипит в Париже! У меня все по-старому, первая часть моей статьи уже напечатана, на будущей неделе выйдет и вторая[254]. Над машиной своей все работаю, не разочаровался, но должен победить еще много практических трудностей. Написал письма нескольким профессорам физики, прося дать мне сведения точные о свойствах одного элемента (selenium), который поможет мне легко разрешить задачу, и жду ответов. Будь здорова, родная моя. Крепко тебя и милого С<ергея> А<ндреевича>[255] целую.
В<аш> Сема.
Письмо Б.Б. Сосинскому[256]
Дорогой Бронислав Брониславович,
Я глубоко сожалею обо всем происшедшем на вечере[257] и считаю своим моральным долгом объяснить Вам свое поведение. Сделаю это по пунктам — для ясности[258].
[241] <Из подготовительных материалов к докладу>
[242] <О С. А. Иванове>
[243] Т.С. Потапова. См. о ней прим. 17 к вступительной статье.
[244] Луцкий рассказывает о зарождении стихотворения «Мне о любви ни говорить, ни петь…».
[245] Ср. с сообщением о смерти С. А. Иванова в газете Последние Новости (1927, № 2154, 14 февраля, стр. 2): «Выйдя в 6 час. вечера из дома друзей, чтобы сдать на почту денежные пособия, которые он должен был отправить по своей должности казначея в Комитете помощи писателям и ученым, С<ергей> А<ндреевич> через несколько минут, не дойдя до почты, неожиданно вернулся. На улице ему внезапно стало плохо. Он почувствовал острую головную боль и легкие судороги в руке. По настоянию друзей, послали за врачем; С<ергей> А<ндреевич>, несмотря на недомогание, шутил в ожидании врача и разговаривал через дверь в столовую, где друзья сели ужинать — по его просьбе, «не обращая на него внимания». Внезапно С<ергей> А<ндреевич> захрипел и потерял сознание. Смерть наступила почти мгновенно.
[246] Письма С. А. Луцкого к В. С. Гоц, М. А. и Т. А. Осоргиным и А. С. Альперину хранятся в личном архиве А. Бэнишу-Луцкой.
[247] О Вере Самойловне Гоц см. прим. 12 к вступительной статье.
[248] Письмо написано из Живора (Givors) (небольшой городок в 25 км на юг от Лиона), где Луцкий, после окончания Гренобльского университета, работал инженером на металлургическом заводе.
[249] Речь идет об эмиграции Татьяны Самойловны Потаповой (см. о ней прим. 17 к вступительной статье) из Советской России во Францию.
[250] Станислав Никодимович Балахович (Бей-Булак-Балахович, 1883–1940) служил ротмистром в царской армии, после революции 1917 г. стал красным командиром, но в октябре 1918 г. примкнул со своим отрядом к Белому движению, с которым разорвал в 1919 г. В 1920 г. провозгласил себя атаманом Народной добровольческой армии, подчинявшейся польскому правительству. В то время, когда Луцкий писал это письмо, Балахович предпринял со своей армией поход на советскую территорию (в этом походе участвовал Б. В. Савинков); впоследствии принял польское гражданство, жил в Варшаве, где был убит при немцах.
[251] Михаил Николаевич Пермикин — генерал, участник Белого движения, в 1920 г. командующий Третьей русской армией, которая дислоцировалась в Польше.
[252] Борис Викторович Савинков (1879–1925), эсер, член Боевой террористической организации; товарищ Военного министра во Временном правительстве; после большевистского переворота активный противник советской власти.
[253] Как это прискорбно для них и для родины! (франц.).
[254] Речь идет об одной из статей Луцкого во французских научно-технических изданиях.
[255] С.А. Иванов. См. о нем прим. 24.
[256] Бронислав (Бронислав-Владимир-Рейнгольд) Брониславович Сосинский-Семихат (также: Владимир Сосинский, 1900–1987), прозаик, литературный критик, переводчик, журналист, художник. Родился в семье инженера Б. Э. Сосинского. Участвовал в Белом движении в составе Елизаветградского полка Добровольческой армии. Эмигрировал в Константинополь (1920), где учился в Русском лицее, затем в русской гимназии (Константинополь, позднее — в болгарском городе Шумен), Софийском (1923) и Берлинском университетах. Входил на правах прозаика в литературную группу «4+1» (1923–1924), кроме него, сюда входили четыре поэта: В. Андреев, Г. Венус, С. Либерман и А. Присманова (отсюда и название группы: четыре поэта и один прозаик, см. об этом: Вадим Андреев, «Возвращение в жизнь», Вадим Андреев. «История одного путешествия: Повести» (Москва, 1974), стр. 338; Ксения Рагозина, «„Туманное звено"», в кн. А. Присманова, А. Гингер. «Туманное звено» (Томск, 1999), стр. 8-10; недоумение по поводу названия группы см.: К. Мочульский, «Русская поэзия за границей в 1924 г.», «Временник Общества Друзей Русской Книги. I» (Париж, 1925, стр. 66); Сосинский же был автором предисловия-манифеста «Улыбка на затылке» к сборнику это группы «Мост на ветру» (Берлин, 1924). В марте 1924 г. поселился во Франции, продолжал свою учебу в Сорбонне. Был женат на Ариадне Черновой, дочери В.М. Чернова и О.Е. Колбасиной (две другие дочери Колбасиной, сестры-близнецы Ольга и Наталья, сводные сестры Ариадны, вышли замуж соответственно за поэтов В.Л. Андреева и Д.Г. Резникова). В 1924–1926 гг. сотрудник издательского отдела советского торгпредства в Париже. С 1928 г. входил вместе с Луцким в литературное объединение «Кочевье». После победы в писательском конкурсе, организованном «Последними Новостями», стал корректором, а позднее секретарем редакции «Воля России», где печатал свои произведения, и директором Франко-Славянской типографии в Париже. Выполнял функции литературного секретаря А.М. Ремизова. В 1932 г. вступил в ложу «Северная Звезда». В годы Второй мировой войны записался в Иностранный легион французской армии. В 1940 г. попал в плен, в котором находился около двух лет, после чего ему удалось бежать (Луцкий и другие масоны из ложи «Северная Звезда» принимали живейше участие в снабжении Сосинского продуктами питания и одеждой, см. об этом в письме Луцкого М.А. Осоргину от 11–22 октября 1941 г.). Участник французского Сопротивления. В 1946 г. принял советское гражданство. Работал в стенографическом отделе аппарата ООН (1947–1960). В 1955 г. впервые после отъезда посетил, а в 1960 г. окончательно вернулся в СССР. Автор автобиографических повестей: «Я сызнова живу», «Битва за Францию», «Организация Объединенных Наций», сб. рассказов «В гостях у времени», книги о Несторе Махно, монографии «Hoomage a l’Editeur» об Альбере Спира, см. также частично опубликованные его воспоминания «Конурка» («Вопросы литературы», 1991, июнь).
[257] 6 ноября 1926 г. состоялся литературный вечер «Союза молодых поэтов и писателей». В первом отделении Л.И. Шестов прочитал доклад «Лебединые песни» (о творчестве Гейне и Ибсена), а во втором со своими стихами должны были выступать А. Гингер, А. Ладинский, С. Луцкий и Д. Монашев. Однако на самом вечере произошел инцидент, о котором в заметке «Среди молодых поэтов», подписанной В.Н. (Дм 1926, № 1156, 11 ноября), сообщалось следующее: «В Париже состоялся первый в этом сезоне после летнего затишья вечер Общества молодых писателей и поэтов. Вечер был открыт докладом Льва Шестова. Во время перерыва после доклада сын покойного
[258] Луцкий обращается к Сосинскому как член Правления Союза, в которое он вошел за месяц до этого, 10 октября.