Сочинения: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

СЕМЕН ЛУЦКИЙ. СОЧИНЕНИЯ (Stanford, 2002)

Владимир Хазан. И не юродствую стихами. Вместо предисловия

(Материалы к биографии и творческому портрету поэта Семена Луцкого)

Семен Луцкий — малоизвестное имя в истории эмигрантской поэзии[1]. В информационно-справочной литературе или комментаторских справках годы его рождения и смерти или отсутствуют вовсе[2], или указываются неверно[3], а сам он не упоминается ни в монографии Г.П. Струве «Русская литература в изгнании»[4], остающейся и на сегодняшний день наиболее полным историческим обзором по данной проблематике, ни в «Литературной энциклопедии Русского Зарубежья»[5]. По существу только две публикации в серии «Евреи в культуре Русского Зарубежья» — воспоминания дочери Луцкого А. Бэнишу-Луцкой об отце и матери[6] и подготовленный О. Ласунским материал «Из творческого наследия Семена Абрамовича Луцкого», куда, в сопровождении вступительной заметки публикатора, вошла поэма «Петух» и доклад Луцкого о М.А. Осоргине, прочитанный 27 ноября 1946 г. в масонской ложе Северная Звезда[7], дают представление о нем как о яркой человеческой личности, своеобразном поэте и неистовом хранителе заветов масонского братства.

Судя по всему, Луцкий не стремился к расширению своего участия в литературной жизни эмиграции и росту популярности, довольствуясь скромной ролью наблюдателя событий, а не их активного деятеля, скорее «подголоска», нежели «премьера». Несмотря на обилие написанных им стихов (в настоящее издание включена лишь часть из них), его печатное литературное наследие весьма невелико: он автор двух небольших поэтических книг, отдаленных друг от друга почти полувековым перерывом («Служение», 1929 и «Одиночество», 1974), и участник двух коллективных изданий — сборников «Стихотворение» (под ред. Б. Божнева) и «Эстафета» (редакторы: И. Яссен, В.Л. Андреев, Ю.К. Терапиано)[8], несколько стихотворений публиковались в эмигрантской периодике[9]. В послевоенные годы в печати появились два (для произведений Луцкого, увидевших свет, цифра, кажется, магическая) мемуарных очерка, оба связанных с Израилем, — «Месяц в Израиле»[10] и «Exodus 1947»[11]. В свете этой статистики забвение Луцкого как одного из деятелей эмигрантской литературы делается если не оправданным, то по крайней мере внешне объяснимым.

Семен (Шмиель) Абрамович Луцкий родился 23 августа (5 сентября) 1891 г. в Одессе, учился в Коммерческом училище им. Николая I, которое окончил в 1909 г. с золотой медалью и титулом Почетный житель Одессы. Его семья была тесным родством связана с эсерами Гоцами: мать Луцкого, Клара (Хая) Самойловна Гассох (1872–1962), была родной сестрой В.С. Гоц[12], жены одного из основателей партии социалистов-революционеров М.Р. Гоца[13], старшего брата А.Р. Гоца[14]. Через В.С. Гоц Луцкие также состояли в родстве с семейством Цетлиных: М.О. Цетлин[15] по материнской линии приходились двоюродным братом М.Р. и А.Р. Гоцов[16], — все трое являлись внуками основоположника чайной фирмы К. Высоцкий и сыновья К.З. Высоцкого (1824–1904). К партии эсеров принадлежала еще одна сестра матери Луцкого — Татьяна Самойловна[17] (см. посвященное ей стихотворение Луцкого «Танечке Потаповой», 3. XI. 1922, впервые публикуется в настоящем издании). Выросший в эсеровском окружении[18], Луцкий, хотя и находился вне России, остро переживал политическую драму краха демократических идеалов в годы, последовавшие за Октябрьским переворотом. В ряду других кровавых репрессий было и уничтожение большевиками партии социалистов-революционеров, которое велось разными средствами, включая подлог и откровенную ложь (см., напр., в статье Г. Зиновьева, приписавшего Л. Каннегисеру, убийце М. Урицкого, членство в партии эсеров[19]). Луцкий внимательно и с волнением следил за московским судебным процессом над эсерами летом 1922 г.[20] Когда в эмиграцию просочились слухи о том, что смертный приговор приведен в исполнение он пишет стихотворение «На смерть Е.М. Тимофеева», посвященное одному из лидеров эсеровской партии[21]:

Слухи оказались ложными: приговор был смягчен под давлением Запада.

Много лет спустя, в 70-е гг. Луцкий намеревался было написать воспоминания о парижской квартире на 101, rue Dareau, где жила В.С. Гоц[23] и которая превратилась в один из центров старой эсеровской интеллигенции, оказавшейся после прихода к власти большевиков в изгнании, однако, кроме отрывочных записей о своем друге народовольце С.А. Иванове, шлиссельбуржце с двадцатилетним стажем и также члене эсеровской партии[24], никаких других на эту тему не оставил. Как явствует из его письма В. Андрееву от 1 февраля 1975 г., все находившиеся у него материалы из архива В.С. Гоц, связанные с эсеровским движением, он отослал Р. Гулю, собиравшемуся работать над историей партии с.-р.

Но вернемся в годы молодости Луцкого.

Несмотря на блестящее окончание школы, он, из-за действовавшей в России процентной нормы, не позволявшей многим евреям получить высшее образование, отправляется за границу, сначала в Бельгию, в Льежский университет (1909–1913), а затем переезжает во Францию, где продолжает обучение в Гренобльском электротехническом институте[25]. Окончив его в 1915 г. и получив диплом инженера-электрика, он, после годовой стажировки, в течение 42 лет, до выхода в отставку 1 января 1958 г., проработал во французской электромеханической промышленности, причем 32 из них в фирме Alsthom. Одаренный от природы разнообразными талантами, Луцкий проявил себя как незаурядный инженер, автор ряда научных статей, опубликованных во французских журналах, и двух капитальных трудов по электромеханике[26]. На протяжении многих лет он преподавал в l’Institut Superieur des Travaux Publucs. Живя в мире своих профессиональных проблем и интересов, он воспринимал себя в первую очередь как «технарь», что, однако, не мешало его «параллельному» существованию в русском литературном Париже.

Наиболее продуктивный период литературно-общественном деятельности Луцкого пришелся на вторую половину 20-х вв. В конце 1924 г. возник Союз молодых русских писателей и поэтов в Париже, и Луцкий становится его членом, а с 10 октября 1926 г. входит в Правление. Он регулярно принимает участие в творческих вечерах, организуемых Союзом (вечера проходили в помещении самого Союза на 79, rue Denfert-Rochereau): 1925 г — 6 июня, 27 июня, 10 октября, 7 ноября, 19 декабря; 1926 г. — 16 января, 30 января, 27 февраля (вечер памяти С. Есенина, где он читает свое стихотворение На смерть Сергея Есенина), 27 марта, 17 апреля, 8 мая, 19 июня (вечер Ю. Терапиано по случаю выхода его книги стихов Лучший звук), 10 октября, 6 ноября[27]; 1927 г. — 1 января, 4 ноября; 1928 г. — 20 января, 19 мая, 27 октября, 24 ноября; 1929 г. — 26 января.

Посещает Луцкий в это время и салон Мережковских (см. запись в камер-фурьерском журнале В. Ходасевича: «4 <апреля 1926>, воскресенье, католическая пасха. Обедать в ресторане [кухн.]. В кафе (Терапиано)[28]. К Мережковским (Терапиано), Г. Иванов, Луцкий, Цетлин, Г. Оцуп, Бахтин, Адамович, Терапиано, Кнут, Бахрах»[29].

Когда весной 1928 г., по инициативе М. Слонима, возникло «свободное литературное объединение» Кочевье, собиравшееся в таверне Dumesnil на Монпарнасе (73, bd du Montparnasse), Луцкий примкнул к нему и первые два года посещал его заседания (см. его участие в вечерах 14 марта и 21 ноября 1929 г.; 20 февраля 1930 г. на заседании Кочевья разбиралась его книга «Служение»[30], а 27 марта 1930 г. в устном журнале звучали сочиненные им дружеские пародии[31]).

Возможно, что вступление Луцкого в Кочевье, помимо близкой ему эстетической программы этого литературного объединения, объясняется дружбой с В. Андреевым и В. Сосинским, а через них, женатых на сводных сестрах Черновых, Ольге и Ариадне, с домом Черновых-Колбасиных, политическую атмосферу которого журнал «Воля России» и «Кочевье» в каком-то смысле репродуцировали. Впрочем, не стоит преувеличивать долю участия Луцкого в литературной жизни эмиграции, в целом оно было весьма скромным и ограниченным. На протяжении всей жизни писание стихов являлось для него делом сугубо частным, «домашним». Самомнением Луцкий не страдал, был человеком скромным, требовательным, к себе относился сдержанно-критически. Некоторые его стихи опубликованы едва ли не через 50 лет после их создания (например, стихотворение «Вот и небо просыпалось золотом», открывающее сборник Одиночество, пролежало под спудом 49 лет, и оно далеко не единственное). Для него гораздо важнее оказалось тихо беседовать с Музой один на один. В этом смысле он разделил судьбу тех писателей— эмигрантов, для кого литература составляла не основной род занятий и «профессию», а некое свободное увлечение, которое своей мощной духовной аттракцией выступало альтернативой профанному существованию. Не мысля своей жизни вне творческих наваждений, они тем не менее рано или поздно отходили от литературы. Сходная судьба постигла, например, одаренного прозаика А.М. Юлиуса (1897–1977), активно начинавшего в начале 20-х гг.[32], входившего, как и Луцкий, в Правление Союза молодых поэтов и писателей, но затем, если не считать позднего рассказа «Хронос» по-гречески (1974) и некоторых очерков[33], ушедшего из литературы[34].

В начале 20-х гг. Луцкий встретил художницу Сильвию Владимировну Мандельберг (1894–1940), племянницу философа Л.И. Шестова (дочь его сестры пианистки Марии Исааковны Шварцман [в замужестве Мандельберг, 1863–1948] и врача Владимира Евсеевича Мандельберга). Сильвия занималась скульптурой, гравированием и рисованием. В августе 1922 г. в Висбадене состоялась их помолвка[35], а 9 января 1923 г. — свадьба. 28 октября 1923 г. у них родилась дочь Ада. Брак оказался столь же счастливым, сколь и трагическим: 22 октября 1940 г. Сильвии не стало, и Луцкий до конца своих дней (а срок жизни ему был отпущен немалый) остался верен этой любви. Смерть жены стала для него не только личной человеческой трагедией, но и сквозным мотивом многих стихов. Обращение к Ней (с большой именно буквы), живущей на небесах, приравнивается к обращению к Богу. Со смертью жены связана и тема одиночества во втором сборнике.

После смерти жены Луцкий посвящает свою жизнь трем самым близким и родным существам: матери, дочери Аде и сестре Флоре, врачу по специальности, никогда не имевшей собственной семьи. К сестре, которой он с детства привык быть защитой и опорой (их отец покончил с собой, когда одному было около четырех лет, а другая еще не родилась), обращены несколько его стихотворений. Уже после его кончины она писала Аде Луцкой в Израиль (7 августа 1979): «Я поехала на кладбище, и там тяжело было стоять на могилах двух любимых <матери, К. С. Луцкой, и брата>, и весь день был такой тяжелый, окружила его портрет розами, поставила свечку, читала его стихи. Какой он был поэт и сколько глубины и музыки в его стихах. Думала, все вспоминала всю жизнь с ним, с раннего детства он выдумывал мне такие чудные сказки, защищал меня от мальчишек, бросаясь на них своими маленькими кулачками, когда они меня дразнили<:> «<Р>ыжий, пожар, на помощь <у Флоры Абрамовны в детстве были рыжие волосы»>. Он был мне не только братом, не только другом, но и отцом».

Помимо семейного, был еще приятельский, дружеский круг, в который входили упомянутые выше В.Л. Андреев и Б.Б. Сосинский; тесная дружба, в особенности с первым, продолжалась у Луцкого до конца дней (см. его письма к Андрееву, публикующиеся в нашем издании). Среди приятелей следует назвать Б.Б. Божнева[36]. Близкие отношения сложились у Луцкого с М.А. Осоргиным, который, по-видимому, не поощрял его участия в «Кочевье», см. резкий выпад Осоргина против этого литературного объединения в газете «Последние Новости» (подписано Обыватель)[37].

В январе 1933 г. Луцкий был посвящен в масонскую ложу Северная Звезда и короткое время спустя стал одним из первых членов основанной М. А. Осоргиным ложи Северные Братья[38]. Рекомендация для его посвящения в масоны подписана М.А. Осоргиным, М.М. Тер-Погосьяном (?), А.П. Ладинским и В.Л. Андреевым (хранится в масонском архиве Луцкого, Bibliotheque Nationale de France, Paris)[39]. Со всеми этими людьми, за исключением, пожалуй, Ладинского, он многие годы был связан теснейшими братскими узами. В 1942 г., когда М. А. Осоргина не стало, Луцкий был одним из тех немногих, кто провожал его в последний путь, приехав в Шабри из Лиона по вызову вдовы писателя, Т. А. Осоргиной.

Убеждение Луцкого в том, что масоном нужно родиться[40], как ни к кому другому приложимо к нему самому. Не просто добрый и отзывчивый, а обладавший каким-то особенным талантом мучиться за всех, кому плохо, Луцкий нашел в довоенном русском масонстве то, чего недоставало ему в обыденной жизни, — чувство братской связи и сплоченности[41]. Это в особенности проявилось в годы немецкой оккупации Франции, когда взаимная помощь и поддержка масонами друг друга стали наглядным подтверждением силы их духовного союза. Работая инженером в Живоре (Givors) (вблизи Лиона), Луцкий помогал братьям как мог — продовольственными и вещевыми посылками, деньгами, отказывая себе в самом необходимом и не заботясь о том, известно или нет, откуда идет помощь. В годы Второй мировой войны он не только подтвердил свою преданность масонскому миру, но и по-новому осознал масонство в себе. Именно тогда, в обстановке, казалось бы, мало благоприятствовавшей зарождению возвышенных мыслей и чувств, у Луцкого созревает идея создания масонского Ордена Религии Сердца, на многие годы овладевшая всем его существом. Основы этой утопической идеи — реформировать существующий духовно-религиозный опыт и кардинально искоренить злое начало в душах людей — Луцкий изложил в неопубликованной книге Письма к брату, завершенной 9 августа 1945 г. (IV-e письмо опубликовано нами в кн. Евреи России — эмигранты Франции, см. прим. 39). Он всерьез полагал, что его человеколюбивый проект изменит мир и людскую натуру в направлении Добра и Любви, и относился к своему донкихотскому замыслу, как относится ученый к овладению одной из природных тайн или воплощению идеальной мечты в материально осязаемые формы. «Мой план Ордена Религии Сердца, — убежденно писал он 28 декабря 1949 г. своему близкому приятелю, общественному деятелю и крупному масону А.С. Альперину, — не более фантастичен, чем план полета на Луну, который (верь мне) не в далеком будущем будет осуществлен. И план мой тоже будет осуществлен. Это будет трудно, так как трудно победить инерцию людей, привязанность к старым традициям, трудно побудить их создать новую традицию. Но трудно было также и построить первый аэроплан…» (полностью письмо приведено в наст. издании).

В послевоенные годы жизнь Луцкого была тесно связана с Израилем, где жила его дочь с семьей. Частые поездки к ней не могли не отразиться в его творчестве: первый раз Луцкий побывал там летом 1948 г. (впечатления от этой поездки описаны в упомянутом выше очерке «Месяц в Израиле»), с Израилем связаны такие его стихи, как «Кинерет», «Иом Кипур» (вошли в сборник «Одиночество»). Летом 1947 г. морское судно «Exodus» 1947, отплывшее от берегов Франции и транспортировавшее в Эрец-Исраэль евреев-репатриантов, избежавших гибели в нацистских лагерях смерти, было арестовано англичанами, которые вернули несчастных людей сначала во Францию, а затем, когда те отказались выходить на французский берег и требовали отправить в Палестину, — в Германию, в лагеря для «перемещенных лиц». На этом корабле, среди других, плыла Ада Луцкая со своим мужем, и Луцкий-старший явился невольным свидетелем и отчасти даже участником этих драматических событий, взволновавших весь мир. Позднее он описал их в очерке «Exodus 1947 г», которым 26 марта 1971 г. выступил на заседании ложи Северная Звезда[42], а впоследствии опубликовал в «Новом Журнале».

Луцкий так и не стал убежденным сионистом, но когда в октябре 1973 г. началась война Судного дня (а он вместе с сестрой как раз в это время собирался посетить дочь в Израиле и, из-за прекратившихся авиарейсов, не мог вылететь из Парижа), писал В.Л. Андрееву 19 октября 1973 г.: «Больно знать, что мы здесь и ничем не можем помочь реально: ведь даже в нашем возрасте <Луцкому исполнилось 82 года, его сестре Флоре — 78> я все же мог бы и с ружьем справиться и вообще быть полезным хотя бы в киббуце, заменяя молодых ушедших на войну, а Флорочка, ухаживая за ранеными… Остается ждать и ждать победы, в которой я не сомневаюсь, но которая будет дорого стоить…»

Эмигрантский Париж хорошо знал Луцкого по его заботе о Тургеневской библиотеке, к деятельности которой в разное время оказались близки дорогие его сердцу люди — В.С. Гоц, С.А. Иванов, М.А. и Т.А. Осоргины, и в чье Правление он также входил в послевоенные годы[43].

8 августа 1977 г. Луцкого не стало. Похороны состоялись 11 августа 1977 г. на кладбище Bagneux[44].

Стихи Луцкий начал писать рано (многих его ранних текстов, бережно сохраненных дочерью, мы не приводим), и в течение долгой жизни написал их немало. Конечно, с годами он поэтически развивался, но что-то «вне переменчивых времен» оставалось и неизменным: высокий идеализм и детская непосредственность. Из этой нравственной, душевной незамутненности формировалось мировоззрение Луцкого — его масонство, отношение к Богу, эстетические реакции, пафос духовного изменения мира, вера в Добро, которую не поколебала в нем даже трагическая истории XX века. Будучи современником Сталина, и Гитлера, испытав превращения абстрактного зла в реальную силу человеческого унижения и уничтожения, он тем не менее остался верен благородным душевным порывам и служению Прекрасной Даме (один из своих докладов в ложе он назвал этим блоковским образом).

Будем откровенны, Луцкий не относится к числу поэтов, обладающих резкой, запоминающейся силой дарования. Это неоднократно подчеркивали его критики, ср., напр., в рецензии Ю. Терапиано на сборник стихов русских зарубежных поэтов «Эстафета» (Париж; Нью-Йорк, 1948) (Луцкий представлен здесь такими стихами, как «Приди ко мне, и ласковый и милый», «Старьевщик», «Мне сегодня грустно отчего-то», «Мне о любви не говорить, не петь»): «Луцкий менее индивидуален <по сравнению с В. Мамченко>. Его стихи музыкальны, в них есть и чувство, и мысль, и хорошие образы, но нет резко выраженного поэтического темперамента»[45]. Вероятно, сам поэт хорошо ощущал границы своего творческого дара, но вслед за М. Цетлиным (Амари) мог бы повторить: «Благословляю малый дар,/ Скупой огонь, возженный Богом,/ Его питает сердца жар…»[46].

Согретые этим «сердечным жаром», в стихах Луцкого встречаются несомненные удачи, пусть маленькие, но настоящие открытия, свидетельствующие о том, что он все же поэт, а не ловкий версификатор. Его отношение к поэзии было по-рыцарски бескомпромиссным, честным и открытым. «Поэзия, — записал он как-то, — была для меня музыкой мира, источником наслаждения и мучений, вечным и неизменным спутником моим, и стихи я писал всю жизнь. Я не знаю, писал ли я их для других, я радовался, когда стихи мои нравились, — значит я этим принес людям радость и недаром я назвал Служением книгу моих стихов». Он несомненно слышал что-то свое в ритмическом гуле вселенной и в посещавших его видениях различал «темные рифмы земли, сочетанные с рифмами неба», как сказано в одном из его стихотворных набросков («Слушай мистический бред»).

Когда-то В. Ходасевич, не без раздражения, назвал поэтические философствования Луцкого «наивными»[47]. Не всегда эта «наивность» заслуживает, на наш взгляд, осуждения. Ее историком зачастую служил по-детски чистый, непредвзятый взгляд на

мир. Отсюда такое обилие в его стихах сказочных стилизаций, фантастических образов, снов, а едва ли не сюрреалистическая поэма «Петух» определяется автором как «бред». При этом именно там, где Луцкий отступает от холодноватых умствований и отдается инерции сонно-бредовых видений, стихии фантазии и алогизму, его подстерегают несомненные удачи. В особенности ему удаются стихи, образный строй которых содержит невымученный парадокс, иронический подтекст, лукаво-комический выпад. Поэт, у которого торжество этического императива вызывало наиболее сильные эмоции, Луцкий, однако, силен именно там — и, кажется, догадывается об этом, — где риторическая стилистика или чрезмерная сентиментальность соседствует с иронической усмешкой или суховатым скепсисом.

Безусловным его приоритетом является классическая стиховая форма. Вспоминая начальную эпоху русской поэзии в изгнании, Ю. Терапиано писал в некрологе «Памяти С. А. Луцкого»: «Среди тогдашних поэтов, начавших печататься уже за рубежом, Семен Луцкий должен быть причислен к неоклассическому течению, которое возникло в виде протеста против всяческих новшеств и крайностей, процветавших и в России и за границей в первой четверти нашего века и даже позже»[48]. В традиционных для русского стиха ритмах, строгом и четком синтаксисе, во внешне безыскусных приемах образной экспрессии Луцкого современники усматривали некоторую подражательность Ходасевичу, о чем в частности писали Г. Адамович[49] и М. Слоним[50], хотя З. Гиппиус, например, это категорически опровергала: в письме к Ходасевичу от 24 октября 1926 г. она писала: «Ну, а Луцкий — и кто это еще, Господи! — никогда я не позволю себе сказать такую ересь, что он подражает вам. Согласимся, что он вполне самостоятелен во всем своем размахе. Впрочем, я ни звука сейчас не помню, помню лишь общее впечатление, и этого с меня достаточно»[51].

Стихи приходили к нему как наваждение, как молитва «на своеструнной лире». Судя по датам, стоящим под стихами, текст слагался зачастую в один присест, в течение одного дня. Многое из того, что выходило из-под его пера, для печати не предназначалось. При составлении этого издания мы исходили из ценности данного материала для историко-литературного изучения.

Любимый пунктуационный знак Луцкого — многоточие. Им он пользуется широко и щедро, что далеко не всегда приводит к желаемому результату — выразить нескончаемое многообразие мысли, принципиальную невозможность уложить ее в ограниченные грамматические рамки. Нередко многоточие становится навязчиво-бессмысленным, как всякая обильно эксплуатируемая форма. В этом сказалась некоторая прямолинейность поэта, полагавшего таким образом возместить недостающие эмоционально-экспрессивные краски. Впрочем, как всякая стилевая особенность, многоточие Луцкого — частное проявление общей творческой манеры[52]. Один из наиболее повторяемых поэтических образов Луцкого — ангелы. Русскую эмигрантскую поэзию «первой волны» ангелами не удивишь. См., например, М. Струве («Заскучала ты сегодня, детка…»)[53]:

[1] Тем знаменательней факты существования строчек С. Луцкого в памяти ценителей и знатоков поэзии. Так, например, Е. Ф. Рубисова в рецензии на книгу стихов Евгения Раича (наст. фам. Е. И. Рабинович) Современник (Париж, 1965) приводит по памяти двустишие из стихотворения Луцкого Как нежен слабенький росток (сб. Служение): «в жизни есть одна лишь радость — возможность роста» (Новое Русское Слово, 1965, № 19263, 5 декабря, стр. 8). И хотя цитирует она не совсем точно (у Луцкого: «Одна есть радость бытия — / Возможность роста»), имя Луцкого упоминается здесь как актуальное явление в русской поэзии.

[2] См., напр., Валентин Булгаков. «Словарь русских зарубежных писателей». Редактор Галина Ванечкова (New York, 1993), стр. 85; А.Д. Алексеев. «Литература Русского Зарубежья: Книги 1917–1940: материалы к библиографии» (Санкт-Петербург, 1993), стр. 108; «Мы жили тогда на планете другой…». Антология поэзии Русского Зарубежья 1920–1990 (Первая и вторая волны): В четырех книгах. Составление Е. В. Витковского; биографические справки и комментарии Г.И. Мосешвили. Кн. 3. (Москва, 1994), стр. 375; «Вернуться в Россию, стихами… 200 поэтов эмиграции: Антология». Составитель, автор предисловия, комментариев и биографических сведений В. Крейд (Москва, 1995), стр. 637; И. А. Бунин. «Публицистика 1918–1953 годов». Под общей редакцией О. Н. Михайлова; вступ. статья О. Н. Михайлова; комментарии С. Н. Морозова, Д. Д. Николаева, Е. М. Трубиловой (Москва, 1998), стр. 554 (отметим попутно, что Луцкий не был близок к Палате поэтов — литературному объединению начала 20-х гг., как здесь утверждается; возможно, авторы имеют в виду «Союз молодых писателей и поэтов»).

[3] См. в кн.: Зинаида Гиппиус. «Письма к Берберовой и Ходасевичу». Ed. by Erika Freiberger Sheikholeslami (Ardis, Ann Arbor, 1978), p. 117, где Луцкий маловразумительно представлен как «minor poet, belonged to group of Knut and Ginger». Здесь же в оборот запущена ошибочная дата его рождения — 1896 г., повторенная, со знаком вопроса, в кн.: Владислав Ходасевич. «Собр. соч. в 4 т.» Т. 2 (Москва, 1996), где также гадательно сообщается год его смерти: «после 1976»; год смерти Луцкого не указывает и Н.Н. Берберова в «Биографической словаре масонов» (Н.Н. Берберова. «Люди и ложи. Русские масоны XX столетия» (Харьков; Москва, 1997), стр. 173); правильные даты рождения и смерти Луцкого приведены в книгах: Н. Баранова-Шестова. «Жизнь Льва Шестова. По переписке и воспоминаниям современников». Т.2 (Paris, 1983), стр. 380; Георгий Адамович. «Собрание сочинений. Литературные беседы. Книга 1». («Звено» 1923–1926). Вступительная статья, составление и примечания О.А. Коростелева (Санкт-Петербург, 1998) стр. 536; «Словарь поэтов Русского Зарубежья». Под общей редакцией Вадима Крейда (Санкт-Петербург, 1999), стр. 145).

[4] См.: Глеб Струве. «Русская литература в изгнании. Издание третье, исправленное и дополненное» (Париж; Москва, 1996).

[5] «Литературная энциклопедия Русского Зарубежья (1918–1940)». Т. 1. Писатели Русского Зарубежья. Главный редактор А. Н. Николюкин (Москва, 1997).

[6] «Евреи в культуре Русского Зарубежья: Статьи, публикации, мемуары и эссе». Т. IV 1939–1960. Составитель и издатель М. Пархомовский (Иерусалим, 1995), стр. 262–277.

[7] Ibid. Т. V, стр. 77-105. По всей видимости, этот же доклад Луцкий читал на заседании ложи Северная Звезда 9 января 1947 г., см. об этом в наст, издании — прим. 309.

[8] «Стихотворение. Поэзия и поэтическая критика. II» (Париж, 1928), стр. 23–25; «Эстафета. Сборник стихов русских зарубежных поэтов» (Париж; Нью-Йорк, 1948), стр. 68–71. Во всех других поэтических антологиях «первой волны» эмиграции Луцкий отсутствует. См.: «Якорь. Антология зарубежной поэзии» <Составители Г. Адамович и М. Кантор> (Берлин, 1936), «На Западе. Антология русской зарубежной поэзии». Составил Ю. П. Иваск (Нью-Йорк, 1953), «Муза Диаспоры. Избранные стихи зарубежных поэтов. 1920–1960». Под редакцией Ю. К. Терапиано (Посев, 1960), Содружество. «Из современной поэзии Русского Зарубежья». Составление и предисловие Т. Фесенко. (Вашингтон, 1966), «Вне России. Антология эмигрантской поэзии. 1917–1975». Edited by Н. W. Tjalsma (Mtinchen, 1979).

[9] Утверждение Ю. Терапиано о том, что Луцкий «печатался во всех довоенных зарубежных изданиях» (Ю. Терапиано, «Памяти С. А. Луцкого», Русская Мысль, 1977, № 3172, 6 октября, стр. 10), сильно преувеличено; на самом деле печатался он мало и в весьма ограниченном числе изданий. См. их перечень в Комментариях к стихам.

[10] Новоселье, № 39-40-41, 1949, стр. 186–198.

[11] Новый Журнал, № 122, 1976, стр. 183–192.

[12] Вера Самойловна Гоц (1861–1938) — член партии эсеров. В конце 70-х гг. входила в кружок А. И. Желябова в Одессе. С будущим мужем, М. Р. Гоцем, встретилась в якутской ссылке в 1888 г., где и состоялась их свадьба. В эмиграции входила в Комитет помощи русским писателям и ученым, являлась членом Ревизионной Комиссии (см.: В. Е. Кельнер, В. Познер, «Комитет помощи русским писателям и ученым во Франции (Из архива Соломона Познера)», Russian Studies. Ежеквартальник русской филологии и культуры. Вып. I. № 1 (Санкт- Петербург, 1994), стр. 270, 276, 277); член Правления Тургеневской библиотеки (1925). Луцкий в одном из писем называет ее «второй мамочкой». См. его стихотворение Памяти Веруни, написанное на смерть В. С. Гоц, которой не стало 7 января 1938 г. (см. выражение соболезнования от семьи Луцких, парижской организации партии эсеров, парижского Политического Красного Креста, Правления Тургеневской библиотеки в: «Последние Новости», 1938, № 5133, 9 января, стр. 1); похоронена на кладбище Bagneux (сообщение о похоронах на которых траурные речи произнесли В. М. Зензинов, Б. И. Николаевский, С.Д. Щупак, Д. М. Одинец, М. А. Кроль, см.: «Последние Новости», 1938, № 6135, 11 января, стр. 2; по завещанию покойной вместо цветов на ее могилу был устроен сбор в пользу заключенных и ссыльных в России, см.: «Последние Новости», 1938, № 6138, 14 января с.5); некролог: В. Зензинов, «Памяти В. С. Гоц», «Последние Новости», 1938, № 6144, 20 января, стр. 4.

[13] Михаил Рафаилович Гоц (псевдонимы: М. Рафаилов, A. Левицкий, 1866–1906), лидер партии эсеров, которого называли «совестью партии». Включился в народовольческое движение будучи гимназистом (1885). Был арестован по доносу С. В. Зубатова (1886), с которым учился в Московском университете, и на 8 лет сослан в Восточную Сибирь (см.: М. Р. Гоц, «С. В. Зубатов (Страничка из пережитого)» Былое, 1906, сентябрь, № 9, стр. 63–68). В вооруженном столкновении с тюремщиками в марте 1889 г. был ранен в грудь, что привело к кровоизлиянию в легких. Приговорен к смертной казни Военно-судебной Комиссией (создана еще при Екатерине II, и приговор Гоцу и его товарищам был последним в ее истории). Иркутский генерал-губернатор заменил повешение вечной каторгой (впоследствии приговор был смягчен: сначала 20 лет каторжных работ, затем, в 1895 г. — ссылку заменили поселением). Вернулся в Одессу в 1898 г., парализованный на всю нижнюю часть тела от опухоли, давившей на спинной мозг. В 1900 г. отправился на лечение в Женеву, куда его сопровождали дали жена Вера и кузина Амалия Фондаминская (см. его описание, относящееся к этому времени, в романе Р. Гуля «Азеф»: «Центр партии социалистов-революционеров был у кресла Михаила Гоца. Гоц огонь и совесть партии. Худой, с вьющейся из-под шеи, добролюбовской бородой и библейскими глазами, Гоц несколько лет сидел в кресле. Кресло его возили на колесиках. Шестилетняя каторга Гоца началась избиением политических в Средне-Колымске. После избиения у Михаила Гоца появилась опухоль на оболочке спинного мозга», Роман Гуль. «Азеф» (Нью-Йорк, 1959), стр. 26). Инициатор создания (и, вероятно, финансовый патрон) журнала «Вестник русской революции» (1901–1905, вышло четыре номера), входил в его редколлегию, а также являлся одним из редакторов издания «Революционная Россия» 1905; печаталась в Париже и Женеве; всего вышло 77 номеров; редакторы, кроме Гоца, В. М. Чернов и Л. Э. Шишко). По настоянию русского правительства был арестован итальянской полицией в Неаполе в марте 1903 г., однако правительство Италии не решилось выдать его русским властям из-за прокатившейся по Европе кампании, организованной социалистами в защиту Гоца, и бурных дебатов в самом итальянском парламенте (см.: Angelo Tamborra. Esuli Russi in Italia, 1905–1917. Laterza, 1977). Умер возрасте 40 лет в берлинской больнице после операции, похоронен в Женеве (см. в письме А. В. Амфитеатрова П. А. Кропоткину от 20 сентября 1906 г. о присутствии на похоронах Гоца — Э. Гарэтто, «Первая русская революция: взгляд из Парижа. К биографии А. В. Амфитеатрова (1904–1907)», Минувшее: Исторический альманах. 22 (Санкт-Петербург, 1997), стр. 372). Памяти М. Гоца посвящена повесть С. Ан-ского «В новом русле» (Новые веяния. Первый еврейский сборник (Москва, 1907), стр. 88-286); см. также воспоминания Г. А. Гершуни Из недавнего прошлого (Париж, 1908). Гоцу принадлежит книга «О критике и догме, теории и практике» (Москва, 1906).

[14] Абрам Рафаилович Гоц (1882–1940), один из лидеров партии эсеров. В 1900 г. окончил московское реальное училище и университет в Берлине. Член Боевой Организации, осуществлявшей террористические акции. Для слежки за приговоренными партией к ликвидации играл роль извозчика Алексея (см. об этом в его воспоминаниях «Из недавнего прошлого», Солнце России, 1917, № 5). Организатор покушения на московского градоначальника гр. П. Шувалова (1905, непосредственный исполнитель П. Куликовский), участвовал в подготовке покушения на царя (1906) (о его деятельности как террориста см. в кн.: В. Зензинов. «Пережитое». Нью-Йорк, 1953). За подготовку покушения на председателя Комитета министров И. Н. Дурново, несостоявшегося из-за провокаторской деятельности Азефа, был в мае 1906 г. арестован, судим и приговорен (1907) к 8 годам каторги (Бутырская тюрьма, Александровский каторжный централ близ Иркутска). После Февральской революции 1917 г. — лидер фракции эсеров и член Исполкома Петроградского Совета, зам. председателя ВЦИК, избранного I Всероссийским съездом Советов (июнь 1917 г.), в сентябре — член Демократического Совещания, в октябре — один из организаторов Комитета спасения родины и революции и юнкерского мятежа в Петрограде (11–12 ноября 1917), 18 декабря 1917 г. арестован среди членов Союза защиты Учредительного собрания. В 1920 г. вновь арестован как один из наиболее видных оппозиционеров правящей власти. В 1922 г. предстал перед судом, устроенном большевиками с целью разгрома эсеровской партии (суд проходил в течение месяца, с 21 июля по 21 августа, 1922 г. в Москве в Доме Союзов) и приговорен Верховным Революционным Трибуналом к расстрелу, см.: «Обвинительные речи на процессе эсеров» (Москва, 1922), «Двенадцать смертников: Суд над социалистами-революционерами в Москве» (Берлин, 1922), M. Jansen. «A Show Trial Under Lenin: The Trial of the Socialist Revolutionaries, Moscow, 1922 (The Hague, 1982); о восприятии этого процесса эсерами-эмигрантами см.: Марк Вишняк. Годы эмиграции. 1919–1969. Париж-Нью-Йорк (Stanford University, 1970), стр. 89–92. Однако из-за поднявшейся волны международного протеста (М. Горький, Ф. Нансен, А. Франс, P. Роллан, А. Барбюс и др.) исполнение приговора было приостановлено и вожди ПСР, по предложению Л. Д. Троцкого, превращены в заложников (Л. Троцкий. Моя жизнь: Опыт автобиографии. Тт. 1–2. (Москва, 1991, стр. 451) (ср. запись С. Дубнова в дневнике от 11 августа 1922 г.: «В советской России ужасы голода и террора. Процесс эсеров в Москве кончился: 14 лидеров (Гоц и др.) осуждены на смертную казнь, но казнь пока отсрочена и приговоренные остаются заложниками Чеки, могущей ежеминутно расстрелять их…», С. Дубнов. Книга жизни. Воспоминания и размышления. Материалы для истории моего времени. Т. 3. (Нью-Йорк, 1957), стр. 14; яркий портрет А. Гоца нарисован в воспоминаниях другого известного еврейского общественного деятеля М.А. Кроля «Страницы моей жизни». Т. 1 (Нью-Йорк, 1944), стр. 249–251, 290–293). В июле 1924 г. в группе «помилованных» эсеровских лидеров сослан в Нарымский край — сначала на три года, затем директивой Политбюро от 30 июня 1927 г. срок был продлен на год, затем еще на год. После амнистии жил на положении ссыльного или под надзором: послан на хозяйственную работу в Симбирский губплан, в 30-е годы работал экономистом в алма-атинском Госбанке. Арестован в июле 1937 г. и погиб в заключении.

[15] Михаил Осипович Цетлин (1882–1945), поэт, прозаик, литературный критик, переводчик, издатель.

[16] Начальная буква имени Абрама Гоца вошла (второе А) в криптограмматический псевдоним М.О. Цетлина Амари (см. об этом: Ангелина Цетлин-Доминик, «Моя семья. Из воспоминаний», Новый Журнал, № 184–185, 1991, стр. 398; то же: «Евреи в культуре Русского Зарубежья. Сборник статей, публикаций, мемуаров и эссе». Вып. 1. 1919–1939 гг. Составитель Михаил Пархомовский (Иерусалим, 1992, стр. 293; ср., однако, в ее предисловии к кн.: Амари (М. Цетлин). Малый дар. Составление, примечания и биографический очерк Никиты Сарникова (Москва, 1993), стр. 5–6, где из имени Абрама выводится не второе, а первое А для псевдонима Цетлина; к этому см. еще: Анатолий Кудрявицкий, «Не хлебом единым», Книжное обозрение, 1995, № 47, 21 ноября, стр. 4; ср. с неверным утверждением Е.Г. Домогацкой будто Амари образован от имени жены — a Marie, в кн.: Русский Париж (Москва, 1998), стр. 489; a Marie — другой, самостоятельный псевдоним поэта). В Национальной библиотеке Израиля хранится сборник стихов Луцкого «Служение» (Париж, 1929), преподнесенный Цетлину со следующей дарственной надписью: «Многоуважаемому Михаилу Осиповичу Цейтлину <sic> с сердечным приветом. С. Луцкий. 18-XII-29».

[17] Татьяна Самойловна Гассох (в замужестве Потапова, 7—1932) была замужем за видным эсером, доктором А. И. Потаповым (умер от туберкулеза в 1915 г.; после этого, в 1920 г., от туберкулеза же умер их единственный сын). Член Комитета Политического Красного Креста. См. некрологи: В. М., «Памяти Т.С. Потаповой», Последние Новости, 1932, № 4059, 3 мая, стр. 2; В. Зензинов, «Т.С. Потапова», Последние Новости, 1932, № 4060, 4 мая, стр. 2.

[18] См. об этом в его письмах к В.С. Гоц и Т.С. Потаповой, фрагменты приведены в: Ада Бэнишу-Луцкая, «Служение и Одиночество (Поэт Семен Луцкий)», Евреи в культуре Русского Зарубежья: Статьи, публикации, мемуары и эссе. Т. IV. 1939–1960. Составитель и издатель М. Пархомовский (Иерусалим, 1995), стр. 270–272.

[19] Г. Зиновьев, «Моисей Соломонович Урицкий», Известия Петроградского Совета рабочих и красноармейских депутатов, 1919, № 194, 31 августа.

[20] В письме Т. С. Потаповой от 30 июля 1922 г., Луцкий писал: «Жизнь серая-серая тянется без просветов, и только одно поддерживает и согревает оледеневшую душу — надежда на будущую полезную «живую» жизнь в России и бесконечная гордость за поведение эс-эров на «суде». Будто мы снова вернулись к тем временам народовольчества и борьбы с Николаем, когда на суде обвиняемые обращались сами в обвинителей, и на всю Россию, несмотря на цензуру, разносились их громовые речи — обличения против насилия… «А судьи кто?»… Какой бесконечно-рыцарской, благородно-человеческой гордостью звучит ответ Абраши на вопрос «признаете ли себя виновным?» «Да, признаю в том, что недостаточно боролся с Вами»… Какой вызов! Я всеми фибрами души с ними и дрожу за их участь. Неужели они падут от руки «социалистов», они — чистейшие социалисты мира, боровшиеся с царем, гнившие в Сибири, шедшие на эшафот… О, если есть на свете justice immanente — этого не будет! Но… их судят полусумасшедшие Нероны, истерики, маниаки и человеконенавистники… И — все возможно…».

[21] Евгений Михайлович Тимофеев (1885–1941?), сын народовольца М.А. Тимофеева, член ЦК ПСР с декабря 1917 г. Участник революционного движения с 1900 г. В 1905 г. приговорен царским судом к 5 годам каторги (содержался в Александровском централе близ Иркутска). Перед окончанием срока заключения осужден вторично на 10 лет. Вышел на волю в феврале 1917 г. и возглавил Иркутский Совет (см.: Е.S. Woytinsky. Two Lives in One (New York, 1965), p. 18–19). Вместе с A.P. Гоцем входил в группу «12 смертников» по судебному процессу над эсерами 1922 г. Просочившиеся в эмиграцию слухи о том, что приговор приведен в исполнение (они-то и послужили импульсом к написанию стихотворения), оказались ложными: смертная казнь была заменена ссылкой в Коканд, где он через короткое время был вновь арестован и, приговоренный к двухгодичному заключению, помещен в Лубянскую тюрьму. После освобождения жил в Уральске (Казахстан), занимался научной работой — изучением крестьянских хозяйств (см.: Б. А. Бабина, «Февраль 1922». Публикация В. Захарова, Минувшее. Исторический альманах. Т. 2 (Париж, 1986), стр. 44–45); в 1929 г. перебрался в Казань, затем вновь был арестован и сослан в Самарканд, работал здесь как экономист, исследовал гидрологию края. Последний раз арестован в 1936 г., содержался в Бутырской тюрьме где, по всей видимости, расстрелян (см.: «Е.М. Тимофеев и другие члены ЦК ПСР после процесса 1922 г. Публикация Марка Янсена», Минувшее. Исторический альманах. 7. Paris, 1989), стр. 193–231).

[23] См. письмо Луцкого В.Л. Андрееву от 25 августа 1974 г.

[24] Сергей Андреевич Иванов (псевдоним Берг, 1859–1927) родился в Ярославле, его семья была связана родственными узами с семьей поэта А. М. Жемчужникова, по матери приходился правнуком К.Н. Батюшкову. Близко знал Л.Н. Толстого и неоднократно с ним встречался. Сотрудник А. И. Желябова и С. Л. Перовской по «Народной Воле». За антиправительственные выступления был в 1880 г. арестован и сослан (ссылку отбывал в Шенкурске Архангельской губернии). Вернувшись в 1881 г. в Петербург и начав учиться в Медико-Хирургической академии, примкнул к народовольческому движению. 3 апреля 1881 г. вновь был арестован, приговорен к 5 годам каторги и отправлен в Сибирь, откуда в 1882 г. бежал сначала в Петербург, потом в Харьков и Ростов-на-Дону. В 1885 г. уехал за границу, но в скором времени вернулся для нелегальной работы. В декабре 1885 г. арестован (после ареста Г.А. Лопатина, октябрь 1884) и проходил вместе с ним и другими народовольцами по знаменитому «процессу 21-го» (арест Иванова повлек за собой три сотни новых арестов — по адресам, занесенным в его записную книжку, см.: И. В. Гессен, «В двух веках. Жизненный отчет», Архив русской революции. XXII (Берлин, 1937), стр. 68). Приговорен к смертной казни, замененной вечной каторгой. На протяжении 20 лет был узником Шлиссельбургской крепости (см. в этой связи фрагмент из воспоминаний шлиссельбуржца В. Панкратова: «Осенью 89 года нас вздумал навестить директор департамента полиции Дурново. Он, как и следует истинному хозяину усыпальницы, обходил всех и, мало того — старался заглянуть во все углы в каждой келье. Разговаривал сдержанно и вежливо, но в этой вежливости сквозило что-то мелочно-злое. Вот входит он к С. Иванову. — Здравствуйте! Как ваше здоровье? Чем занимаетесь? — спрашивает он, а сам упорно глядит на стол. — Читаете… Что? — и эта маленькая фигурка приближается к столу, на котором лежит Кинэ «История Французской Революции» на французском языке. — Гм! Кинэ? Откуда эта книга здесь? — многозначительно спрашивает он, скрывая свое недовольство. Сергей отвечает, что это одна из наших книг, внесенных в библиотеку. — Нет ли каких заявлений, жалоб? — продолжает Дурново и уходит, но куда? Прямо в библиотеку. Требует каталог и делает распоряжение — изъять все книги, которые были внесены нами», В. Панкратов. Жизнь в Шлиссельбургской крепости (Москва, 1906), стр. 42–43. Упоминания о нем см. также в кн. В. Фигнер Шлиссельбургские узники, 1922; ср. его собственные воспоминания в: Былое, 1906, № 4, 6; 1907, № 9; «Из народовольческих воспоминаний С. А. Иванова» (сообщил Б. Н<иколаев>ский), Народовольцы 80-х и 90-х годов. Сборник статей и материалов, составленный участниками народовольческого движения (Москва, 1929), стр. 24–65, об этой публикации см.: В. Мякотин «Последние народовольцы», Последние Новости, 1929, № 3089, 6 сентября, стр. 2). В конце 1905 г. заключение в Шлиссельбурге было заменено ссылкой: жил под полицейским надзором сначала в Лифляндской губернии, затем в Киеве. В 1909 г. получил разрешение выехать за границу на лечение, с этого времени начинается его деятельность в Тургеневской библиотеке в Париже (позднее, в 20-е гг., председатель Правления библиотеки). Тогда же примкнул к партии эсеров. Весной 1917 г. назначен Временным Правительством комиссаром русского отряда на французском фронте. В 1925 г. вступил в масонскую ложу. Писал стихи и прозу. Работал в Политическом Красном Кресте; один из первых членов эмигрантского Комитета помощи русским писателям и ученым, в 1920 г. его казначей, а в 1921–1924 гг. секретарь (см.: В. Е. Кельнер, В. Познер, «Комитет помощи русским писателям и ученым во Франции (Из архива Соломона Познера)», Russian Studies. Ежеквартальник русской филологии и культуры. Санкт- Петербург, 1994, I, № 1, стр. 270, 276, 277; здесь же см. письма С.А. Иванову писателей, обращавшихся в Комитет за помощью для себя или ходатайствовавших за других, — Е.Н. Чирикова, В.Я. Парнаха, Н.А. Тэффи, М.А. Алданова, Б.К. Зайцева, причем от двух последних незадолго до его кончины 12 февраля 1927 г.; председатель комитета Русской общественной столовой. См. некрологи: О.С. Минор, «Памяти С.А. Иванова», «Последние Новости», 1927, № 2156, 16 февраля, стр. 2 (см. также сообщение «Похороны С.А. Иванова», «Последние Новости», 1927, № 2157, 17 февраля, стр. 2); В. Бунина, «Памяти С.А. Иванова», «Возрождение», 1927,19 февраля; М.А. Алданов, «Памяти С.А. Иванова», «Современные Записки», 1927, XXXI, стр. 385–390; Анастасия Минор, «Памяти С.А. Иванова», «Воля России», 1927, IV,cтр. 83–86. Похоронен на кладбище Bagneux (об открытии памятника, 9 декабря 1928 г., см.: «Последние Новости», 1928, № 2815, 6 декабря, стр. 2).

[25] Ср. с неверным утверждением Ю. Терапиано о том, что Луцкий якобы еще в Одессе «получил среднее и высшее образование, стал инженером-электротехником и выехал за границу после революции» (Ю. Терапиано, «Памяти С.А. Луцкого», Op. cit.).

[26] S. Loutzky. «Calcul Pratique des Machines Electriques а Cjurant Continu» (Paris, 1963) и S. Loutzky. «Calcul Pratique des Alternateuers et des Moteurs Asynchrones» (Paris, 1969).

[27] Об инциденте на литературном вечере 6 ноября 1926 г., см. в письме Луцкого Б.Б. Сосинскому от 7 ноября 1926 г. (публикуется в наст. издании).

[28] См. в записке В. Ходасевича Ю. Терапиано: «Дорогой Юрий Константинович, мы идем к Гиппиус в воскресенье. Т. к. я перед тем не дома, то встретимся между тремя и половиной четвертого в кафе des Jourelles, что на углу rue de l’Alboni и Bd. Delessert, — это садик метро Passy, на площади. Буду Вас ждать. Жму руку. В. Ходасевич. Пятница [2 апреля 1926 г.]» (Владислав Ходасевич, «Письма к разным лицам». Публикация и примечания Григория Поляка. «Новый Журнал», № 214, 1999, стр. 115); ранее, с некоторыми разночтениями, приводилась в очерке Ю. Терапиано. «Владимир Злобин», см. в его кн. «Литературная жизнь русского Парижа за полвека» (1924–1974). Эссе, воспоминания, статьи (Париж; Нью-Йорк, 1987), стр.98.

[29] Владислав Ходасевич, «Письма к разным лицам», стр. 115. По всей видимости, перечисленная группа встретилась в кафе des Jourelles и и оттуда отправилась к Мережковским.

[30] «Сегодня, в 9 ч. веч<ера> на бульв<аре> С. Жермен, ном<ер> 184, состоится беседа, посвященная недавно вышедшей книге стихотворений Семена Луцкого «Служение». Вступительное слово скажет Вадим Андреев. После доклада и чтения стихов автором — прения, в которых примут участие А. Ладинский, Б. Поплавский. М. Слоним. Б. Сосинский и друг<ие>» («Последние Новости». 1930 № 3256, 20 февраля, стр. 3; см. также «Возрождение», 1930, № 1724, 20 февраля, стр. 5).

[31] «Возрождение», 1930, № 1757, 25 марта, стр. 5; указано в: «Литературная энциклопедия Русского Зарубежья» (1918–1940). Т. 2. Ч. II (Москва, 1997), стр. 43. Вероятно, имеются в виду «Подражание Браславскому» и две пародии на А. Гингера («Что кии в Токио в загоне» и «Плыви, как ломкий сук по речке»), впервые публикуемые в наст. издании.

[32] См. его собственные воспоминания «Русский литературный Париж 20-х годов». «Современник: Журнал русской культуры и национальной мысли» [Торонто], 1966, № 13, стр. 84–90.

[33] См, напр.: Анатолий Юлиус, «Миссия поэтов», «Русская Мысль», 1973, № 2939, 22 марта, стр. 7.

[34] А.М. Юлиус, окончив в 1926 г. Сорбонну и получив диплом инженера-химика, многие годы проработал по своей специальности в крупных французских фирмах, см.: Ю. Терапиано, «Памяти А.М. Юлиуса», «Русская Мысль», 1977. № 3167, 1 сентября, стр. 10.

[35] В связи с этой помолвкой Л.И. Шестов писал матери 23 сентября 1922 г.: «Поздравляю тебя с новым годом <имеется в виду еврейский новый год>, желаю тебе здоровья и желаю, чтобы в будущем году была у тебя и у всех такая же радость, какую принес конец прошлого года Мане и Володе» (цит. по кн.: Н. Баранова-Шестова. «Жизнь Льва Шестова. По переписке и воспоминаниям современников». I (Paris. 1983), стр. 240).

[36] О том, что Б. Божнев встретил свою будущую жену Э. М. Каминер, приехавшую из Палестины в Париж, в доме Луцкого. см. во вступительной статье Лазаря Флейшмана. «О Борисе Божневе». в кн.: Борис. Божнев. Собрание стихотворений. В 2 т Т. 1. Под редакцией Лазаря Флейшмана (Berkeley. 1987). стр. [12].

[37] «Если бы сине поэты оставались поэтами — а то, ведь, и они обратились в производителей и поставщиков поэзии для очередных книжек. В Кочевье, ласковом приюте непризнанных, жаждущих признания, они кусают Друг друга за ушные мочки. Они растащили по клочьям Блока и гнездятся в волосах Марины Цветаевой» («Последние Новости». 1929, № 3192. 18 декабря); реакцию на этот выпад см.: «Воля России», 1929, XII, стр. 137–138).

[38] См. о ней А.И. Серков «История русского масонства. 1845–1945» (Санкт-Петербург, 1997), стр. 203–220; здесь же приведены темы заседаний ложи, среди которых встречаются выступления Луцкого: «24.02.1936 г. С. А. Луцкий; М. А. Осоргин. «О масонском мироощущении и определении понятия масонство». 23.11.1936 г. С.А. Луцкий — «Вопросы современности, в частности отношение к испанским событиям». 30.11.1936 г. <по-видимому, он же> «Продолжение разговора на ту же тему» (ibid., стр. 212, 213).

[39] В рекомендации было сказано следующее: «Семен Луцкий 37 <в это время Луцкому шел 42-й год>. Инженер электротехник. Поэт. Уехал из России 17 лет. Высшее образование получил в Бельгии. Женат. Большой друг покойного Сергея Андреевича Иванова. Человек очень серьезный, чистоты и благородства необычайного. 130 Bd Brunn Paris 14е» (Bibliotheque Nationale, Paris). В деле Луцкого находится также отдельная рекомендация, написанная В.Л. Андреевым (см. выдержку из нее в прим. 41), и отчеты о собеседовании с ним двух опытных масонов; целиком публикуются в: В. Хазан, «Два фрагмента из истории русских масонов-эмигрантов в Париже», Евреи России — иммигранты Франции (Москва; Иерусалим, 2000), стр. 308–310.

[40] Ср. в его подготовительных материалах к недатированному докладу в масонской ложе: «…я смею утверж<дать>, что Мас<онами> люди рождаются, как рождаются крас<ивыми> или уродл<ивыми>, талантл<ивыми> или бездарн<ыми>, добр<ыми> или злыми и что Мас<он> это, в конце конц<ов>, талант души, беспредельная тяга к высшему и тайному, ненасытная творч<еская> бессонница и тоска».

[41] В. Андреев, рекомендуя Луцкого для посвящения в масоны, писал: «люди типа Луцкого, на первый взгляд, хрупкие и неприспособленные к жизни, но на деле часто оказываются чрезвычайно стойкими: либо судьба их бережет, либо, что вернее, они сами не входят в гущу жизни, а остаются «на границе» ее, и даже в такую «потрясательную» эпоху, как наша, они живут, как жили бы и во всякую другую: ничто человеческое им не чуждо, они всем интересуются, во все входят, но все берут как-то со сторонки, созерцательно, для действия в них слишком мало крови» (Bibliotheque Nationale de France. Архив С. Луцкого, № 6/604).

[42] См.: А. И. Серков. «История русского масонства после Второй мировой войны» (Санкт-Петербург, 1999), стр. 250.

[43] Ср.: «Много сил, труда было положено А.И. Ерухмановым и С.А. Луцким, чтобы получить средства для покупки помещения и возможности приобретать книги» (Бор. Зайцев, «Памяти Л.В. Шейнис», «Русская Мысль», 1962, № 1899, 4 октября, стр. 3; перепечатано в кн.: «Русская Общественная Библиотека имени И. С. Тургенева. Сотрудники — Друзья — Почитатели. Сборник статей». (Paris, 1987), стр. 133.

[44] Сообщение о смерти см.: «Русская Мысль», 1977, № 3165, 18 августа, стр. 11; некролог: Ю. Терапиано, «Памяти С. А. Луцкого», loc. cit.

[45] «Новое русское слово», 1948, 5 сентября.

[46] «Грядущая Россия», 1920, № 2, стр. 59.

[47] В. Ходасевич, «Скучающие поэты», Возрождение, 1930, № 1703, 30 января, стр. 3 (перепечатано в: В. Ф. Ходасевич. Собр. соч. в 4 т. Т. 2 (Москва, 1996), стр. 189–193). Тема «скучающей» литературы была продолжена в докладе З.Н. Гиппиус Отчего нам стало скучно, сделанном на заседании Зеленой Лампы 5 марта 1930 г. (зал Дебюсси, 8, rue Darue), напечатан в виде статьи «Почему нам скучно?» в: «За Свободу!» (1930, № 80 [8061], 24 марта, стр. 2–3); вспоминая о докладе Гиппиус, М. Слоним писал, что «молодые в прениях не участвовали, а один из них задорно бросил докладчице: „Скучно вам, а не нам<…> (Марк Слоним, «Русский Париж двадцатых годов», Русская Мысль, 1973, № 2948, 24 мая, стр. 6).

[48] Ю. Терапиано, «Памяти С. А. Луцкого», loc. cit.

[49] Г. Адамович, «Молодые поэты», «Последние Новости», 1930, № 3214, 9 января, стр. 2.

[50] «Воля России», 1930, IV, стр. 363.

[51] Зинаида Гиппиус. «Письма к Берберовой и Ходасевичу», р. 67; в связи с суждением Г. Адамовича отмечено в кн.: Владислав Ходасевич. Собр. соч. в 4 т. Т. 2 (Москва, 1996), стр. 514.

[52] В. Корвин-Пиотровский, например, любил, в полном несоответствии с пунктуацией, двойные и даже тройные тире. Автору вступительной статьи к посмертному изданию его произведений Т. Фесенко пришлось для оправдания столь необычного употребления тире ссылаться на авторитет Блока, писавшего, что «душевный строй истинного поэта выражается во всем, вплоть до знаков препинания» (Владимир Корвин-Пиотровский. «Поздний гость: Стихи поэмы, драматические поэмы: В 2 т.». Т. I (Вашингтон, 1968), вступ. статья без пагинации). О том, что замена многоточия двойным тире выглядит в его стихах искусственно, см. в рецензии Г. Адамовича на сб. «Поражение» (Париж, 1960): Георгий Адамович, «Стихи Вл. Корвин-Пиотровского», «Новое Русское Слово», 1960, № 17188, 10 апреля, стр. 8.

[53] «Зеленая палочка», 1920, № 4, стр. 10.