В<аш> Сема.
<На полях последней страницы> От мамы и Флорочки нежный привет Вам обеим.
Париж, 28/XI <19>52
Дорогая Татьяна Алексеевна,
Вечер памяти Мих<аила> Андр<еевича> прошел очень хорошо[330]. Была настоящая теплая братская сплоченность и атмосфера лучших дней Ложи. Собрание было торжественное, но интимное, т. е. только для бр<атьев> Сев<ерной> Зв<езды>: нам хотелось быть только с нашими. Но был, в виде исключения, специально приглашен очаровательный и так любивший М<ихаила> А<ндреевича> бр<ат> Горбунов[331]. Нас было 22 человека. Отсутствовали только больные (Юра Альперин[332] — грипп, Каффи — неожиданный припадок астмы, А. Маршак[333], Шварцман II[334] и Вайнштейн[335]). Мы были в траурных лентах. Абр<ам> Сам<ойлович>, открывая собрание, произнес небольшую, но хорошую и теплую речь, а потом полностью прочел доклад М<ихаила> А<ндреевича> Исповедь Мастера (слова такие знакомые, но голос увы, не тот…)[336]. Потом после небольшого перерыва выступали бр<атья>. Сначала я — с докладом на 20 мин[337]. Потом небольшую речь сказал Мих<аил> Матв<еевич>[338]: горячо, но по-терпогосиански (о прощальном письме не говорил)[339]. Затем Петр Сем<емнович>[340] прочел небольшой доклад — роли М<ихаила> А<ндреевича> в его жизни, но так волновался, что под конец прослезился и не мог продолжать — дочитал ее Кивелевич[341]. Затем Позняк сказал несколько слов (и сказал хорошо), и под конец А<брам> С<амойлович> опять говорил и еще горячее, чем в начале. Разошлись мы по домам — взволнованные и под впечатлением вновь «спаявшейся»[342] Ложи, объединившейся вокруг М<ихаила> А<ндреевича>. Так он и после смерти продолжает мас<онскую> работу среди нас.
Доклад мой я В<ам> пришлю, когда его прочтут Каффи и Альперин II. Не думаю, чтобы у меня там были «преувеличения» или «трогат<ельные> вещи». Я говорил то, что думал и чувствовал и постарался, кроме всего, связать память о М<ихаиле> А<ндреевиче> с теперешним состоянием Мас<онства>. Живо представляю себе, что он теперь сказал бы, как страдал, видя наш «развал»…[343] Ведь и в прошлом он восставал и против проф<анного> духа и его вопросы были те же самые, что волнуют и нас сейчас. Многие бр<атья> считали М<ихаила> А<ндреевича> своим учителем, но идут ли они по его следам? Это надо было сказать, ибо лучший памятник для М<ихаила> А<ндреевича> это если братья будут чувствовать Мас<онст>во, к<а>к он, если ради памяти его они объединятся вокруг его идей. Многие бр<атья> после собрания одобрили мою речь, но все ли — не знаю — тех <sic>, кого она могла затронуть — молчали.
Ваше письмо меня огорчило: почему Вы решили, что я «дуюсь»? Это вообще не в моем характере, и меньше всего по отношению к Вам. Я писал «не беспокойтесь», ибо видел, что Вас взволновало мое предложение поехать в Шабри. Мы с В<ами> об этом говорили, когда завтракали, и я В<ам> сказал, что раз В<ам> это неудобно, то я поеду в другой раз — до или после Вас. А потом Вы еще раз написали мне об этом, будто мы не договорились. Естественно, что, видя В<аше> беспокойство, я хотел В<ас> успокоить. Боже мой, отчего Вы такой трудный человек?.. Ваше письмо я прочел перед тем к<а>к идти на собрание, оно взволновало меня, и это для меня тоже было «неподходящее» время, ибо и я тоже «кое-что» переживал в этот день, и Мих<аил> Андр<еевич> был тоже, хоть кусочком а моим… Читали ли Вы статью в Посл<едних> Нов<остях> о М<ихаиле> А<ндреевиче>, подписанную ВК (это, конечно, не только Вольн<ый> Кам<енщик>, но и Виктор Курилов[344]). Статья хорошая, не сравнить ее со статьей Забеженского[345]. Вторая статья Мерича (кто такой?)[346], обыкновенная, но приличная. Будьте здоровы, дорогая Татьяна Алексеевна (не простудились ли Вы?) Сердечно Вас и милую Эмилию Ник<олаевну> обнимаю.
Мама и Флорочка Вас обеих обнимают.
Ваш Сема.
<На первой странице «вверх ногами» над обращением> Вчера получил, наконец, письмо от Аденьки. Мы волновались, ничего не имея 3 недели. Слава Богу, у них все благополучно. А письмо лежало в изр<аильской> цензуре 14 дней.
Письмо к А.С. Альперину[347]
Париж, Пятница 28/ХII <19>45
Родной мой Абрамушка, опять письмо от этого неугомонного Семы! Что же поделаешь? Если бы вчера я мог говорить, то не писал бы сегодня: я задыхаюсь от наплыва мыслей и чувств, о которых не с кем мне поделиться. Ты знаешь, как мне трудно говорить, и, как назло, выходит так, что когда я дохожу до состояния «белого каления» от непонимания или от упорства братьев и мог бы уже по-настоящему говорить — в этот момент я слова не получаю и совершенно бесплодно опаливаю душу невылившимся наружу огнем. Что же — твоя вина, теперь терпи и страдай, читая мое длинное послание! На то ты и отец— игумен наш[348]!
Я уснул сегодня ночью около 4-х ч. утра — все время ворочался, кряхтел и кипел, без конца, без конца думал и произносил про себя «сокрушительные» речи. Вчерашнее собрание меня потрясло — особенно твоя речь, которая так обрадовала меня, хотя немного и огорчила. Обрадовала тем, что ты согласился со мной на счет «тайны имен» и женщин. Меня поражает, как другие братья не умеют отличать тайны участия в М. от тайны нашей внутренней работы. Тщетно я приводил пример жрецов древнего Египта (и Греции), у которых, действительно, были свои тайны, никому, кроме посвященных, не открывавшиеся, но которые никогда не скрывали своего жреческого звания и пользовались только всеобщим почетом. Тщетно указывал им на вред, приносимый Му этой благополучной тайной имен. Воистину: «il n’y a pas de sourd pire que celui qui ne veux pas entendre»!..[349] Но… как полезно иногда ехать с братом по metro!
Я ехал с X и по дороге продолжал с ним спорить (при этом он кричал так, что привлекал внимание всех окружающих, но на меня этот крик уже не действует: он так же точно кричит и вдохновенно волнуется, даже говоря об электрическом утюге!). Мы спорили о «тайне имен», и он вдруг с ужасом хватает себя за вихры и начинает вопить: «Боже мой, да представляете ли Вы себе, что будет со мной, если узнают, что я масон! Ведь мне житья ни от кого не будет!» Вот она — истинная подоплека желания «тайны» у многих! Боязнь неприятностей, жизненных осложнений, попросту — житейская трусость… Это печально и трагично. Я сам знаю, что если бы мы все сразу вдруг «открылись», то многим из нас пришлось бы невесело. Ну так что же! А разве весело жить и знать, что все идет к чорту? И культура, и мораль, и само Масонство… Разве не трагично это и разве не было бы прекрасно, если бы мы все пострадали? Разве можно увлечь людей иначе, чем жертвой и страданием, каким-то искуплением за высокую идею? Я знаю, что если бы на моей службе узнали омоем мас<он>стве, то и прогнали бы меня. И, верь мне Абрамушка — я был бы счастлив, счастлив, счастлив пострадать за М-во, и те, кто знает меня и любит, может быть, захотели бы узнать и полюбили бы М-во… Другой бр<ат> испугался при мысли, что ему житья не будет от жены, которая захочет быть мас<он>кой («а вдруг ее не примут, вот-то мне влетит!»), и успокоился только, когда я сказал, что могут быть ложи чисто женские с Дост<очтимым> Маст<ером>, назначаемым G.О.[350], и что тогда и жена от него ничего не сможет требовать… Как все это мелко, какая обывательщина, какое отсутствие горения, понимания и готовности к жертве… Но я отвлекся в сторону. Я хочу сказать тебе, что меня огорчило в твоем слове. Ты говорил, что М-во не организация «делания добра» и о моих «бригадах», и мне хочется, чтобы ты, раз навсегда, понял меня. Конечно, М-во не «фабрика добра», а «фабрика добрых душ», вернее, «университет добра». Мы обтачиваем друг друга и потом «излучаем» наше душевное сокровище на проф<анскии> мир. Но, Абрамушка, подумай, куда годятся университеты без «практических занятий»? Если бы студенты занимались практич<ескими> занятиями не в унив<ерситетских> лабораториях, а дома или «в миру», что из этого получилось бы? Надо ведь считаться с косностью и ленью «студентов». Сколько братьев знаем мы, которые уходят взволнованными и «облагородившимися» после наших высоких и прекрасных разговоров, а потом «в миру» тихо спят и ничего почти не излучают. Есть такие добрые сердца, которые от природы вялы и легко засыпают, хотя они и загораются легко. И таких надо будить действием. И есть еще такие, которые просто не умеют делать добро, не знают, как за это взяться. Вот о таких вялых и неумелых я и думал, говоря о необходимости маленьких «отрядов» по срочным поручениям в острые моменты жизни. Не то важно, что они таким образом сделают какое-то маленькое добро, а то, что они будут разбужены и тогда уже сами от себя «в миру» будут творить добро, может быть, гораздо большее по личной инициативе, по внутреннему импульсу. Счастливцы — ты и Тер<-Погосьян>[351] и Кив<елиович>[352] оттого, что Вы не вялы, Вы не спите в проф<анском> миру и Вы умеете, но как все счастливые люди Вы (как это ни странно!) — эгоистичны и слепы, т<ак> к<а>к ничего не делаете для «малых сих» — для меня и для других, для тех, кто не умеет или вял, для тех, кого надо научить или растормошить. Вот для этих-то (а их у нас большинство) нужны «поручения», из них иногда надо составлять «бригады», о них, «голодных по добру», Вы, «сытые в добре», должны позаботиться. Но Вы о них забываете, т<ак> к<а>к, делая сами, думаете, что все сделают… Вот смысл моих слов об «отрядах», и смешного в этом ничего не может быть.
Но здесь у меня вдруг перед глазами всплывает Кивилович <ж> с его нелепым вопросом: «а где это, вообще, сказано, что масоны должны делать добро, как можно доказать, что надо любить людей?» Когда «философия» доходит до такого абсурда, она становится пустой говорильней, и доказательство этому в том, что сам же Кив<елиович> все время старается делать добро. Вообще, когда он подымается на «высоты» и начинает говорить, что цель М-ва «искание связи человека с миром, с Природой» — мне становится не по себе. Повторяю, это уже не золоторогий олень Мих<аила> Андр<еевича>, который бежит по земле[353], это уже погоня за золотокрылой птицей в небе и полный отрыв от земли. Когда-нибудь он или его потомки поймают эту птицу, увидят правду или Бога, поймут связь с Природой, но… им уже некому будет об этом рассказать: люди к этому времени перегрызут друг друга, а сама земля обратится в электронный поток. Конечно, если бы я жил один на острове, я сам искал бы эту связь с Природой, но когда я живу в обществе людей (и людей несчастных), я ничего другого, кроме своей связи с людьми, искать не могу и эту связь могу находить только в любви и в братстве. И только осуществив эту связь, я могу заняться исканием связи с миром, что тоже крайне и волнующе интересно и увлекает меня не меньше, чем Кив<елиовича>. Бог ты мой, до чего доходит, однако, у нас любовь к философствованию и притом бесплодному… Ты говорил также, Абрамушка, о моей «наивности», о моем «высоком парении», отрыве от земли, утопичности и т. д. Поверь мне, друг мой, что я совсем не наивен: то, что ты принимаешь за наивность, есть только проявление страстной веры в человека, той веры, которая горами движет[354]. Я вполне реален, зорко смотрю и многое вижу. То, что ты принимаешь за наивность, есть еще бесконечное желание быть всегда искренним и откровенным до конца. Я всегда готов догола раздеться душевно перед людьми и жду от них того же (в этом, мож<ет> быть, и есть немного наивности) — не считай же это целомудренное желание отдать себя целиком проявлением душевного беспутства… Мой план Ордена Религии Сердца не более фантастичен, чем план полета на Луну, который (верь мне) не в далеком будущем будет осуществлен. И план мой тоже будет осуществлен. Это будет трудно, т<ак> к<а>к трудно победить инерцию людей, привязанность к старым традициям, трудно побудить их создать новую традицию. Но трудно было также и построить первый аэроплан… Абрамушка, пойми: то, что осветило меня (к<а>к я писал тебе из Лиона[355]) и стало целью моей жизни, настолько во мне и настолько уже вне меня, что оно уже само несет меня, и я плыву в нем с горячим сердцем и с ясной головой, счастливой оттого, что плыву, и убежденный в том, что за мной (если не сейчас, то позже) поплывут и другие.
Но о Религии Сердца я заговорил только оттого, что ты о ней заговорил. Первой целью, которую я поставил себе в моем докладе, было обновление М-ва. Это казалось мне более легко и быстро осуществимым, чем организация Ордена Религии Сердца. И в обновленном М-ве я смог бы потом легче найти братьев, которые помогли бы мне для создания Нового. Давай поэтому не говорить больше об этом, постараемся попросту спасти М-во от гибели.
[Я только хочу сказать тебе (не могу удержаться), что, продолжая думать о Новом Ордене, я пришел к выводу, что будет лучше и глубже и шире, если его символика будет построена не на искании слов ненаписанного 5-го Евангелия (слов Иисуса), а на искании слов внутреннего Евангелия соборного Человека, будь то пророки, Иисус, Будда или Конфуций, Сократ или иной мудрец и святой.]
А теперь хочу вернуться к делу.
Я не согласен с тобой насчет комиссии и вот почему. Представь себе, что комиссия отвергнет какой-нибудь пункт (скажем, о женщинах). Следовательно, она предложит Ложе текст резолюции, в которой о женщинах не будет сказано, и о них, следовательно, голосования не будет. А вдруг в Ложе как раз большинство за женщин?
Не лучше ли поступить так: мы обсуждаем в Ложе каждый пункт и голосуем его, а потом поручаем комиссии отработать наши мотивы и составить резолюцию для G. О. на основании принятых пунктов. Думаю также, что хорошо было бы, если бы мы собрались у тебя с несколькими братьями, особенно близко принимающими к сердцу наши дебаты, напр<имер>, с Кив<е>л<иовичем>, Тером и Кристи (Сашу[356] бы тоже надо было, да он очень уж сейчас вял и аморфен). Может быть, мы тогда легче бы договорились и выработали бы такой «негласной» комиссией общую линию.
Во всяком случае, если бы мы даже не договорились, то поняли бы мотивы друг друга и, оставаясь каждый при своем мнении, все же облегчили бы дебаты в Ложе. Абрамушка, если ты не хочешь, чтобы я «лопнул» от напряжения, дай мне слово в начале буд<ущего> собрания. Я скажу приблизительно то, что пишу тебе и прочту при этом текст проекта ответа на вопрос Конвента. Из него ты и братья увидите, что я сам считаю, что проведение этих «реформ» надо вести постепенно и осторожно. Но ответ франц<узскому> М-ву дать мы обязаны, мы должны бросить камень в застоявшуюся воду: пусть пойдут круги по воде, пусть беспокойно заквакают лягушки, пусть все придет в движение. В этом наш долг, долг русских масонов.
Письма В.Л. Андрееву[357]
Париж 22/V <19>51
Родной мой Вадимушка,
…Короче говоря, я, конечно, свинтус, но… и т<ак> д<алее> и т<ак> д<алее>… Да и ты тоже хорош, считаешься со мной письмами, но, конечно, я знаю и понимаю и не сомневаюсь и т<ак> д<алее> и т<ак> д<алее>… А жизнь течет в нашем абсурдном мире, и надо только употребить всю силу воли, чтобы самому не впасть в абсурд и сохранить человеческий лик, по образу которого нами создан и сам Господь Бог[358]. Впрочем, все хорошо, и за одну улыбку друга можно простить и весь всемирный Содом. Вот только, что улыбки стали редки…
Когда же ты, Вадимушка, приезжаешь и все твои дорогие и Володя дорогой со своими[359]?С нетерпением жду Вас. Знаю, что буду с Вами много спорить, но любви моей это не уменьшит. Была у нас вчера Олечка[360]. Что за прелесть девочка! Мы все в нее влюблены. И нам после ее ухода даже казалось, что это Адинька была у нас в гостях. Мы много с ней говорили о Вас, о ней, читали и разбирали новую поэму Валентиниада (омерзительная пакость!), Олечка рассказала нам, как ты по утрам хочешь сварить завтрак и все будишь Олю[361] («где кнопка, чтобы зажечь машинку?»), а я рассказывал ей, какую изумительную овсянку я готовлю по утрам для нас всех и что надо делать, когда кастрюлька с овсянкой каким-то дьявольским манером переворачивается и содержимое оной жидкой и липкой кашицей покрывает пол (не тряпкой надо вытирать, а сначала подобрать веничком на лопатку, а потом уже тряпкой. Это все знать надо…). Потом я вспомнил, Вадимушка, что ты у меня «зажулил» мой экземпляр «Воспоминаний об отце»[362] и категорически потребовал его возвращения вместе с Вами. Да, Олечка совсем прелесть — чистая и весенняя. Поздравляю Вас с таким Солнышком…
10 мая Абраму исполнилось 70 лет[363]. Мы его тут вот чествовали, но без речей (иначе он собирался увильнуть). Ложа поднесла ему в подарок новое издание Ренана (первые 4 тома, что вышли). Остальные 3 тома поднесем ему к 80-летию. Моей маменьке скоро будет 80 лет[364] (дай ей Бог жизни и радости до 125![365]), а она, кокетка, жулит, когда мы с ней играем в анг<лийского> дурачка, очень живо ведет со всеми разговоры на политические и литературные темы (перечитывает сейчас Щедрина и даже хозяйство забывает, так увлекается), и Абрам называет ее своей «барышней». Вот только ревматизм ее сильно мучит, но по утрам она тоненьким голосом напевает «а молодость нэ вернется, нэ вернется она», или «дiд бабу продае, никто гроша не дае». Она изумительная прелесть, бодрая, мудрая и добрая. А Флорочка[366] и я, как всегда. Не меняемся и, кажется, не стареем (но с такой молодой мамочкой и постареть нельзя). Флорочка трет (больных и кастрюли), а я — летаю в Бельфор[367], летаю в мечтах, пишу стихи в формулах и творю формулы в стихах. От детей имеем все время весточки. Жизнь там тяжелая, но бодрость духа у них поразительная. Имочке скоро 3 года[368], Сильвочке (или, как я ее называю, Сливочке) уже год и два месяца[369] — скоро одного женим, другую замуж выдадим и станем мы пра-прабабушкой, прадедушкой и «пра-большая тетя». Ну, братик, до свиданья, до скоро свиданья. Крепко и нежно тебя и дорогих твоих и Володю дорогого со своими и дорогую Ольгу Евсеевну[370] обнимаю и целую.
В<аш> Сема.
Париж, 2/I <19>54
[330] 27 ноября 1952 г. братья Северной Звезды отмечали 10-летнюю годовщину со дня смерти М. А. Осоргина.
[331] Дмитрий Георгиевич Горбунов (1884–1975) в это время входил в ложу Вехи.
[332] Юрий Михайлович Альперин — племянник А. С. Альперина; член ложи Северная Звезда с 1949 г. Активный участник движения Сопротивления.
[333] Александр Осипович Маршак (1892–1975, погиб под колесами автомобиля), сын ювелира и сам ювелир, см. его «Мои юношеские воспоминания» (Русская Мысль, 1974, № 3021, 17 октября, стр. 8; № 3022,24 октября, стр. 8; № 3023, 31 октября, стр. 8). В декабре 1922 г. принят в ложу Космос (см.: А. И. Серков. «История русского масонства. 1845–1945», стр. 145) (по Берберовой, член ложи Северная Звезда с 1925 г., см.: Н.Н. Берберова. Op. cit., стр. 179); руководил Северной Звездой до ее закрытия в 1972 г. (см.: А. И. Серков «История русского масонства после Второй мировой войны», стр. 251); с 1971 г. до смерти казначей общества Быстрая помощь; брат известного хирурга и общественного деятеля Акима Осиповича Маршака (1885–1938), одного из основателей Общества врачей им. Мечникова во Франции (начинал в Космосе, затем в Северной Звезде).
[334] Владимир Яковлевич Шварцман состоял в ложе Северная Звезда (1921-?); Шварцман I — его отец Яков Иосифович (1890-?) также член Северной Звезды — с 1933 г.
[335] Лев Ефимович Вайнштейн (1893-?), член Северной Звезды с 1932 г.
[336] Доклад «Исповедь Мастера» Осоргин прочитал в Северной Звезде весной 1936 г. (см.: А. И. Серков. «История русского масонства. 1845–1945», стр. 200) (включен в кн.: [М. А. Осоргин.] Доклады и речи. Члена Д.: Л.: Северная Звезда. В.: г.: Парижа, 1949, стр. 94-101; фрагмент из этого доклада Луцкий цитирует в воспоминаниях об Осоргине (см.: «Из творческого наследия Семена Абрамовича Луцкого». Публикация, вступление и примечания Олега Ласунского. «Евреи в культуре Русского Зарубежья. Статьи, публикации, мемуары и эссе», стр. 99-101).
[337] Луцкий, по всей видимости, прочитал доклад <«О Прекрасной Даме»> (публикуется в наст. издании).
[338] М.М. Тер-Погосьян, см. о нем прим. 298 к письму от 23 марта 1942 г.
[339] Имеется в виду письмо Осоргина, написанное незадолго до смерти, 14 августа 1942 г.; фрагменты из него приведены в посвященных Осоргину статьях Г. Забежинского («… что будет с Европой, Россией, Францией, человечеством, во мне нет живого интереса. Двуногое в массе, так заполнившее и загрязнившее землю, мне противно, не стоило строить свою жизнь на идеях счастья человечества; но отдельных людей нельзя не любить и не ценить, — люблю и ценю их, и впереди всех нас, мои милые друзья… Остальное — народ, страны, формы социальной жизни, все это выдумки. Я люблю природу России, но «родины» и проч. не вижу, не знаю, не признаю. Удивляюсь, порой любуюсь (или наоборот), но это вздор. И Европа вздор — с ее «культурой». Умирая, не жалею ни ее народов, ни своего, ни культуры, ни разбитых идей. И в смерти — в уходе — не вижу величия. Успел… постигнуть не только нищету философии, но и позор ее нищеты: блестящие порывы и взлеты умов, прицепленных за ниточку у самой поверхности земли! Жалчайшее топотание на месте. Бессилие преодолеть мысль, что мы «избраны». Плесень, наделенная способностью мыслить, и то копошащаяся с каким-то юмористическим Богом (или «принципом мирозданья», или «первопричиной», но всегда с остатками двуногого подобия!), то горделиво его отвергающая и остающаяся с пустой горстью: весь песок и высыпался. Такова вся философия всех веков, всех народов…», «Жизнь и творчество М. А. Осоргина», Новое Русское Слово, 1952, № 14771, 5 октября, стр. 3; далее в письме Луцкий упоминает эту статью) и А. Седых («Весь смысл жизни — общение с хорошими людьми, союз душ, легкий и свободный. Остальное — народ, страны, формы социальной жизни, — все это выдумка… Успел в последние дни, читая между припадками, постигнуть не только нищету философии, но и позор ее нищеты: блестящие порывы и взлеты умов, прицепленных за ниточку у самой поверхности земли… На случай — прощайте, любите меня ушедшим, как любили живым (с критикой, но всегда благожелательной). Этой заметки не стыжусь: если даже и преждевременна, все же не напрасна, пригодится. Я же настолько ясно предстою смерти все эти ночи, что хотелось с вами поговорить и проститься», «М.А. Осоргин», «Новое Русское Слово», 1967, № 19998, 10 декабря, стр. 8); очевидно, это же письмо цитировал также М. Алданов во вступительной статье к книге М. Осоргина «Письма о незначительном»: «Пишу, считая себя обреченным на очень скорый уход из жизни (если ошибаюсь, то не очень) и при каждом припадке мечтая об уходе скорейшем, так как я замучен физическими страданиями; сейчас спокойно говорю то, о чем кричал бы в минуту удушья, если бы мог кричать, не находя воздуха» (М. Осоргин, «Письма о незначительном. 1940–1942» (Нью-Йорк, 1952, стр. XIV).
[340] Петр Семенович Иванов (1889–1962), певец, художник, поэт, экономист (заведовал финансовой частью Временного комитета Земского союза). Входил в ложи Северная Звезда (с 1927 г.; с 1932 г. посвящен в 18-ю степень). Северные братья и Астрея. См. письмо к нему Осоргина, датированное январем 1942 г. (Cahiers du Monde russe et sovietique, XXV (2–3), avr.-sept. 1984, pp. 323–324).
[341] Правильно M.П. Кивелиович. см. прим. 270 к письму от 11–22 октября 1941 г.
[342] Сугубо масонский образ: круг братьев представлялся как неразмыкаемая цепь.
[343] Ср. о послевоенной эпохе в истории русского масонства в Париже. «Когда был закончен ремонт, на улице Кадэ появились оба Устава <Великая Ложа Франции и Великий Восток Франции>, но выяснилось, что отношения между братьями были далеко не дружественные, что возраст и ужас пережитого разрушили последнюю внутреннюю нравственную крепость людей» (Н. Н. Берберова. Op. cit.y стр. 112).
[344] Виктор Антонович Курилов (1895–1975), журналист, писатель. В эмиграции с 1920 г. Посвящен в Северную Звезду в 1929 г. Вернулся в СССР (1956). Луцкий по ошибке называет газету «Русские Новости» «Последними Новостями». Имеется в виду статья В. Курилова об Осоргине («Русские Новости», 1952, № 391, 28 ноября, стр. 4–5).
[345] См.: Г. Забежинский, «Жизнь и творчество М. А. Осоргина», «Новое Русское Слово», 1952, № 14771, 5 октября, стр. 7, 8.
[346] Арсений Мерич — псевдоним Августы (Августины) Филипповны Даманской (1875–1959) — писателя, журналиста, переводчика, литературного критика, мемуариста. Осоргин положительно отзывался о ее литературной деятельности, см.: М. Осоргин, «Ей и о ней», «Дни», 1928, № 1362, 18 марта, стр. 3.
[347] Об А. С. Альперине см. прим. 291 к письму Луцкого М.А. Осоргину от 23 декабря 1941 г.
[348] А. С. Альперин был в это время Досточтимым Мастером Северной Звезды (избран 11 октября 1945 г.).
[349] «Нет ничего хуже глухих, которые не желают слышать» (франц.).
[350] Grand Orient de France (Великий Восток Франции) — союз масонских лож, или Повиновение, куда входила русская ложа Северная Звезда (L’Etoile du Nord), основанная в 1924 г.
[351] См. прим. 298.
[352] См. прим. 270.
[353] См. прим. 267.
[354] См. В стихотворении «Жить надо…» (датировано 10 ноября 1949 г.):
[355] Замысел обновленного масонства впервые возник у Луцкого в годы Второй мировой войны, когда он жил в Лионе.
[356] См. прим. 287.
[357] Вадим Леонидович Андреев (1902–1976) — поэт и прозаик, сын писателя Л.Н. Андреева от первого брака с А.М. Велигорской. С 1918 г. жил с отцом в Финляндии. После смерти отца сражался в рядах Белой армии, проделав путь сначала от Финляндии до Марселя, а затем из Марселя в Грузию. Эмигрировал в Константинополь. Учился в Софии. Получив стипендию Т. Уиттимора, перебрался в Берлин, где продолжал обучение на философском факультете Берлинского университета. Здесь стал участником литературной группы «4+1». В июле 1924 г. поселился в Париже, в 1925 г. вошел в Союз молодых писателей и поэтов. Работал наборщиком в типографии, перед войной устроился рабочим на каучуковом заводе. Вместе с М. Слонимом, своим другом и beau frere В. Сосинским (они были женаты на сестрах Черновых) явился одним из организаторов литературного объединения «Кочевье» (1928–1939). В 1932 г. вступил в масонскую ложу «Северная Звезда». Автор «Повести об отце», в которой рассказал о Л. Н. Андрееве, первоначально напечатана в: «Русские записки», 1938, кн. V–XII; позднее в СССР, см.: В.Л. Андреев. «Детство» (Москва, 1963,1966). Участник Сопротивления на острове Олерон, см. об этом в его воспоминаниях «Счастливый дом» («Новоселье», 1946, № 24–25, стр. 58–69). Некоторое время спустя эти события воплотились в автобиографическом романе «Дикое поле», вышедшем отдельной книгой (Москва, 1967); на автобиографическом материале написаны также повести «История одного путешествия», «Возращение в жизнь» и «Через двадцать лет» (Москва, 1974). Соредактор сборника стихов русских зарубежных поэтов «Эстафета (Париж-Нью-Йорк, 1948; другие редакторы: И. Яссен, Ю. Терапиано). В 1957 г. впервые после отъезда в эмиграцию посетил СССР (до этого, в 1948 г., советские власти отказали ему в возвращении), затем бывал здесь неоднократно, но от переселения воздержался, ср. с неверным утверждением о его якобы возвращении на родину в кн.: Н.Н. Берберова. «Люди и ложи. Русские масоны XX столетия» (Харьков-Москва, 1997), стр. 132 (на эту ошибку указано О. Коростелевым, там же, стр. 390), та же ошибка повторена в комментариях Н.Ю. Грякаловой к публикации: В. П. Никитин, «Кукушкина (Памяти А. М. Ремизова). Воспоминания», «Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома на 1990» (Санкт-Петербург, 1993), стр. 302. Краткий биографический очерк Л. Флейшмана об Андрееве см. в кн.: Вадим Андреев. «Стихотворения и поэмы». Т. I. Подготовка текста, составление и примечания Ирины Шевеленко (Berkeley, 1995. Modem Russian Literature and Culture. Studies and texts. Vol. 35).
[358] Луцкий иронически переиначивает библейский стих: «И сотворил Бог человека по образу Своему, по образу Божию сотворил его…» (Быт. 1:27).
[359] В. Андреев, как и В. Сосинский, о котором идет здесь речь, являлись в это время сотрудниками ООН и жили в Нью-Йорке.
[360] Дочь В. Андреева, см. ее воспоминания о Луцком в наст. издании.
[361] Ольга Викторовна Андреева (урожд. Чернова, 1903–1979), приемная дочь лидера партии эсеров В. М. Чернова (дочь от первого брака О. Е. Колбасиной с художником М. С. Федоровым), художница, мемуаристка (см. ее воспоминания «Холодная зима» в: «Новый Журнал», № 121, 1975, стр. 144–162; № 122, 1976, стр. 167–182; № 124, 1976, стр. 184–218); жена В. Андреева.
[362] Речь идет о «Повести об отце» В. Андреева, напечатанной в «Русских Записках» (см. прим. 357).
[363] А.С. Альперину. См. о нем прим. 291.
[364] Клара (Хая) Самойловна Гассох, мать Луцкого, родилась 2 июня 1872 г.
[365] Луцкий обновляет обычное пожелание у евреев: до 120 лет.
[366] Флора Абрамовна Луцкая — сестра Луцкого.
[367] Бельфор, см. прим. 319.
[368] Имочка, см. прим. 329.
[369] Сильвочка — внучка С. Луцкого (1950), в настоящее время работает психологом, живет в Иерусалиме.
[370] Ольга Елисеевна Колбасина-Чернова (1886–1965), писательница, журналистка; мать сестер Черновых. Отец, Елисей Яковлевич, друг и дальний родственник И.С. Тургенева. Печаталась в журналах: «Воля России» (см., напр., ее рассказы «На Волге», 1923, VIII–IX; «Яблоня», 1926, XI; «Отлив», 1928, XII; некролог: «Памяти С. В. Макарова», 1924, № 3, и I др.), «Перезвонах» (рассказ «Майтена», 1926, № 25). Входила в литературное объединение «Кочевье» (в начале 1929 г. состоялся ее творческий вечер, см.: «Воля России», 1929, II, стр. 168). Приобрела известность своей книгой «Воспоминания о советских тюрьмах» (Париж, 1922). Автор воспоминаний о М. Цветаевой, с которой была в приятельских отношениях («Мосты», 1970, № 15; перепечатаны в кн.: «Воспоминания о Марине Цветаевой: Сборник» (Москва, 1992)); переписывалась с ней. Умерла внезапно в Москве, куда поехала навестить дочь Ариадну и зятя, В. Сосинского.