1. Я продолжаю думать, что на официальном собрании Союза давать слово отдельным лицам (даже членам Союза) по поводу дел, в которых Союз, как организация, не участвует, — нельзя. Это может принесть только вред Союзу и развалить его. Ведь наш Союз идейно ничем не связан, мы — организация профессиональная. Литературные и политические идеи и симпатии наших членов самые разнообразные. Нас ругают и справа и слева. Если желать, чтобы Союз продолжал свое существование, то не надо подавать поводов к нареканиям ни с чьей стороны.
Поэтому я и старался «уговорить» Вас.
2. Моя вина — в том, что я не предложил Вам выступить после офиц<иальной> части вечера. Я должен был предложить Правлению продлить перерыв и удалиться с Вами на совещание. На этом совещании мы могли бы решить, что Вы выступите после закрытия собрания. Тогда и Союз остался бы вне инцидента, и Вы получили бы удовлетворение.
Не сделал я этого и оттого, что было уже поздно — Берт уже был посвящен Ладинским[259] в Ваше намерение, и оттого, что — растерялся.
3. Вообще Берт в это дело не должен был вмешиваться и не должен был знать о Вашем намерении.
Хозяином помещения до 11 является Союз.
Ошибка Ладинского привела к печальной сцене.
4. Поведение Берта было возмутительным. Я должен был постараться успокоить его и не сделал этого (повторяю моя вина — растерялся). Я говорю только о себе, но виновато, конечно, все Правление и гл<авным> об<разом> Ладинский.
5. Заявление Ладинского о полиции — совершенно недопустимо. Я объясняю это его горячностью и нервностью, но считаю это непростительным.
6. Переходя к сущности Вашего выступления, заявляю, что «Верст» я еще не читал. О них читал много нехорошего, но на веру принимать это не могу[260]. Во всяком случае, как ни относиться к журналу и к его сотрудникам, но такая критика, как та, что была в «Нов<ом> Доме» — груба, некультурна и недопустима. От нее несет отвратительным запахом литературной «кухни», литературного болота[261].
Тем более недопустима она по отношению к женщине и высоко-талантливой поэтессе[262].
Прошу Вас, если можете, передать мое искреннее сочувствие Марине Ивановне <Цветаевой> и Алексею Михайловичу[263] и выражение моего глубокого к ним уважения. Не знаю адреса Марины Ивановны, а то бы сам ей написал. В «Нов<ом> Доме» участвовать я, конечно, не буду.
7. Я считаю, что на мне, как на члене Правления, лежит часть ответственности за отвратительный инцидент (хотя председательствовал не я), и я сегодня же сложил с себя обязанности Секретаря в письме Ладинскому, где излагаю мой взгляд на всю эту историю.
Вот приблизительно все, хотя сказать хотелось гораздо больше. У меня в душе остается ужасное воспоминание об этом вечере, о роли Берта, о поведении Правления, о моем собственном.
Выражаю Вам еще раз мое глубокое сочувствие и прошу Вас на меня не сердиться.
Крепко жму Вашу руку.
Ваш С. Луцкий.
P.S. Добавлю еще — дружеский упрек — Вам. Почему Вы до вечера не посвятили меня в Ваше намерение? Мы бы заранее все обсудили и никакого скандала не было б, и Вы могли бы сказать публике гораздо больше, чем сказали…
Еще раз жму В<ашу> руку.
В<аш> С. Луцкий.
Письма М.А. и Т.А. Осоргиным[264]
Лион, Суббота 11/Х <19>41
Мой дорогой друг,
На этой неделе получил от Вас два письма. Первое — обрадовало меня надеждой на близкое выздоровление нашего дорогого друга[265]. Второе — от 26-го сент<ября> — опечалило до слез… Нет, нет, не могу этого допустить… Ну, можно ли иметь такие мысли[266]? Боже мой, дорогой мой Мих<аил> Андр<еевич>, как мне бесконечно больно, что я сейчас не с Вами, не могу Вас обнять, заглянуть в глаза, в самую душу, и заплакать вместе с Вами… Плакать нам есть отчего, да и не нам одним, увы… Мир потонул в слезах и крови, человечество как будто само растоптало свои же собственные святыни и катится ко дну… Но, дорогой мой, верьте, что на дне оно не будет. Это только временное помешательство, человечество не погибнет, не может этого быть. После эпохи всеобщего озверения, придет опять пора возрождения. И я знаю, твердо знаю (и это — единственное, что я знаю), что нельзя сдаваться, надо держаться, надо морально, внутренне сжаться до последнего предела душевного и тогда душа станет твердой и крепкой, к<а>к кристаллик… Да, да «в искушеньях тяжкой кары, перенеся судьбы удары», — и всему человечеству, и каждому человеку в отдельности. Но, Господи, мне ли это говорить Вам? Не Вы ли сами лучше меня и знаете, что мир не может погибнуть, пока у людей — пусть даже у немногих — есть в душе чувства любви и дружбы, добра и красоты? Мне ли напоминать Вам о прекрасном золоторогом олене[267]. Помните? — Вот он бежит через леса, поля, болота… Он немного опередил нас, мы же еле тащимся и влечемся за ним. Как мы отстали от него. И догоним ли когда-нибудь? И какой туман впереди… Но наши глаза и наши сердца устремлены вперед, и мы ни за что не потеряем из виду мелькающие вдали золотые точки рогов… Правда, дорогой мой? Ведь пока это есть в душе (а у Вас это есть в большей степени, чем у других) ничто не потеряно, и все есть, и все будет! Жизнь — неистребима, надежда — непобедима. И есть ли такая сатанинская сила на свете, которая могла бы уничтожить тот чудесный горячий сплав, который соединяет (через века и несмотря на все катастрофы) всех чудаков, мечтателей, поэтов, Дон Кихотов и вообще охотников на оленей? Помните, дорогой мой друг, те незабываемые моменты, которые мы переживали вместе (давно, давно — тому назад…), когда сидели в ложе-бенуаре нашего Северного Театра[268]? Помните музыку Мусоргского? А какая музыка была у нас в душе? Она до сих пор звучит где-то глубоко-глубоко во мне (нет, это не голос Шаляпина, это нечто другое) и когда мне бывает особенно тяжело (а тяжесть у меня страшная — внешнее раздавливает меня, а личное изнутри разрывает на части…) — я тогда вспоминаю и эту музыку, и Ваши восторженные глаза, и все то излучение молодости — настоящей и неувядаемой, которое исходило от Вас и которое только от очень чистых людей может исходить… И тогда мне делается радостно и светло и я думаю: «А вот — есть М<ихаил> А<ндреевич>!»— и многое мне хочется простить жизни за Вас… А Вы говорите — о старости! Вы — самый живой и молодой из всех, кого я знаю и люблю!.. Ну, не стыдно ли, допустимо ли такое?
Ваша карточка (есть у меня одна, вырезанная из группового снимка писателей) стоит у меня на столе рядом с карточками моих дорогих женщин и моего умершего Ангела…[269] По вечерам я долго смотрю на нее. Смотрю и вспоминаю, иногда начинаю плакать, иногда же делается мне особенно хорошо…
Вот так, бывало, Вы сидели у себя за столом, окруженный книгами и рукописями. Перед Вами стакан чаю, а на столе еще лежат неубранные гвозди, клещи и молоток. Вы только что занимались любимым развлечением, что-то мастерили и столярничали, делали всякие полочки и прибивали черную доску, на которой потом наш милый маленький математик выводил всякие формулы и чертил геометрические фигуры, доказывая, что «сумма углов и т<ак> д<алее>», а потом, увлекшись, залетал в высокие сферы «от Пифагора до Эйнштейна»…[270]
А потом Вы со мной или с бедным незабвенным Васенькой[271] играли в шахматы с кряканием, оханием и прибаутками… Золотое время, милый мой друг, и если оно уж не вернется, то будет другое, по-иному прекрасное время… Я свято, несокрушимо верю в это, и в это не может не верить самый молодой мой друг на земле — Вы… Сейчас Вы измучены и устали от тяжести физической, от большей тяжести душевной… Но мне, нет –
«Не страшно мне — изменишь облик Ты»[272]
Вы не можете измениться, никогда не сможете изменить тому Образу чистоты и молодости, который Вы оставили во мне. Вы — вовсе не пессимист и не Кассандра, Вы даже не оптимист[273]. Вы — над этим, Вы — мудрец. И от этой Вашей мудрости и зрячести Вам же и тяжело, так как Вы больше и лучше других знаете, по каким топям и болотам надо бежать, чтобы на аршин приблизиться к золотым рогам…
Милый мой, дорогой мой друг, ведь так это, ведь правда это? И годы — не в счет (да и какие это годы! Это, по-настоящему, начало второй — зрячей молодости, еще более полноцветной и плодотворной, чем первая — слепая…)[274]. Главное — это то, что внутри, вот где богатство и молодость! Так не Вам же, Крезу, говорить о нищете! А черные мысли бывают у всех и от них можно избавиться только усилием воли.
[259] Антонин Петрович Ладинский (1896–1961), поэт, прозаик. На этом собрании выполнял роль председательствующего.
[260] Появление журнала «Версты» (под редакцией Д.П. Святополка-Мирского, П. Сувчинского и С. Эфрона, при участии А. Ремизова, М. Цветаевой и Л. Шестова; № 1 вышел в свет в конце июня — начале июля 1926 г.) было встречено эмигрантской критикой, однозначно воспринявшей идеологию «Верст» как просоветскую, резко отрицательно. См. рецензии И. Бунина («Возрождение», 1926, № 429, 5 августа, стр. 3), З. Гиппиус («Последние Новости», 1926, № 1970, 14 августа, стр. 2–3), Г. Адамовича («Звено», 1926, № 186, 22 августа, стр. 1–2), В. Ходасевича («Современные Записки», 1926, XXIX, стр. 433–441). В письме от 16 августа 1926 г. С. Эфрон писал Е. Недзельскому: «“Версты”, как я и ожидал, рвутся на части. Ант. Крайний = Ив. Бунин. «Последние Новости» = «Возрождение». «Дни» единственные прилично ругают. Остальные неприлично и глупо, склоняя сменовеховство на все лады. У Гиппиус старческий «маразм». И эти намеки на советские деньги! Подлецы! Ведь с первой до последней стр<аницы> ясно, что о сменовеховстве ни строки» (цит. по: Анна Саакянц, «Журнал Версты», Новый Журнал, 1991, № 183, стр. 212–213).
[261] В № 1 журнала Новый Дом (редакторы: Н. Берберова, Д. Кнут, Ю. Терапиано и В. Фохт), который вышел в свет в октябре1926 г., была напечатана рецензия Вл. Злобина (стр. 35–37) на № l «Верст». В ней содержалась резко негативная оценка как общей идеологической линии журнала, так и отдельных включенных в него авторов и их произведений. Свое возмущение этой рецензией Сосинский выразил в отзыве на № 1 «Нового Дома», сосредоточившись по существу на ответе рецензенту «Верст» (само имя Злобина в нем не называлось) в «Воля России», 1926, XI, стр. 187–188, см. реакцию на этот ответ Сизифа (Г. Адамовича) в «Звене» (1926, № 202): «В. Сосинский горячо сетует о порче литературных нравов, усмотрев оную порчу в «Новом Доме». Позднее, вспоминая об этом инциденте, он писал, что «дал публичную пощечину редакции “Нового дома” и вызвал на дуэль одного из редакторов журнала, осмелившегося недобросовестной подборкой цитат из «Поэмы Горы» изобразить Цветаеву женщиной легкого поведения, а «Версты», в которых была опубликована эта поэма, назвать публичным домом!» (Владимир Сосинский, «Она была ни на кого не похожа», «Воспоминания о Марине Цветаевой: Сборник» (Москва, 1992), стр. 372) (на дуэль был вызван один из редакторов «Нового Дома», Ю. Терапиано, см. в письме Луцкого В.Л. Андрееву от 16 марта 1973 г.), ср. также оговорку Сосинского в воспоминаниях об И. Кнорринг и Ю. Софиеве: «В молодости я был то, что принято называть скандалистом и дуэлянтом. Если выступал на литературном собрании, то обязательно с руганью» (Владимир Сосинский, «Поэты русской парижской школы Ирина Кнорринг и Юрий Софиев», «Русская Мысль», 1995, № 4094, 28 сентября — 4. октября, стр. 10).
[262] М. И. Цветаевой. В № 1 «Верст» поэтесса была представлена «Поэмой горы», в которой Злобин усмотрел перекличку с Коллонтай (стр. 37), намекая тем самым на работы последней в области «свободно любви».
[263] А. М. Ремизову. В № 1 «Верст» были напечатаны отрывки из книги Ремизова о Николае Чудотворце и статья «Воистину» (Памяти В.В. Розанова). «На нем, — говорилось в рецензии Злобина в части, посвященной Ремизову, — всего яснее видно, как старательно приспосабливают себя «Версты» для обращенья в С.С.С.Р (не говоря о новой, законной орфографии), с каким знаньем выбирают они материал» (стр. 35) и далее шел грубый выпад о некрофильском влечении Ремизова к Розанову, «с которым он, воистину, как с мертвым телом, делает, что хочет» (стр. 36).
[264] Михаил Андреевич Осоргин (наст. фам. Ильин, 1878–1942), писатель, публицист. Был тесно связан с Луцким по масонскому братству. Сам Осоргин прошел обряд посвящения в масоны еще в 1914 г. в Италии.
[265] Луцкий, пользуясь условным языком, пишет о ближайшем освобождении А.С. Альперина (см. о нем прим. 291) из немецкого лагеря Compiegne. Альперин, однако, был не освобожден, а переведен в другой лагерь — Drancy, откуда его освободили лишь в ноябре 1942 г.
[266] Судя по всему, М. Осоргин поделился с Луцким мучившими его мрачными настроениями. В связи со стремительным продвижением немцев в глубь России этот период — первая половина осени 1941 г. — сопровождался душевным кризисом писателя, ср. эти невеселые настроения в его письмах данной поры другим корреспондентам — А. В. Бахраху (4.10.1941), А. И. Бакунину (15.10.1941) в: «Cahiers du Monde russe et sovietique», XXV (2–3). avr.-sept. 1984, pp. 321–322.
[267] Образ из романа М. Осоргина «Вольный каменщик» (первоначально, в сокращенном варианте: «Современные Записки», 1935, кн. 58,59,61; отдельной книгой вышел одновременно в 1937 г. в Париже и в Гааге в издательстве Ван-Стокум, сообщение об этом см.: «Последние Новости», 1937, № 5781, 21 января, стр. 3). Этот образ появляется также в письме Луцкого А.С. Альперину от 28 декабря 1945 г. (публикуется в наст, издании) и в его докладе об Осоргине, прочитанном 27 ноября 1952 г. в ложе Северная Звезда в 10-летнюю годовщину со дня смерти друга и учителя (хранится в масонском архиве Луцкого, Bibliotheque Nationale de France, Paris); этот доклад упомянут в письме Луцкого Т.А. Осоргиной от 28 ноября 1952 г. (см далее).
[268] Луцкий пишет о ложе «Северные Братья».
[269] Т. е. фотография жены, Сильвии Луцкой. Ласкательные имена Люличка и — в других письмах — Любичка адресованы ей.
[270] По всей видимости, М. П. Кивелиович (1889–1965), математик, философ. Член ложи «Северная Звезда». С 1921 г. секретарь ОРТа (первоначально: Общество ремесленного труда, позднее: Общество распространения труда, — возникшая в России, но со временем приобретшая международный статус еврейская просветительская и благотворительная организация); с 1931 г. член Бюро парижского отделения ОРТа. В 1933–1938 гг. принимал участие в деятельности Русского научно-философского общества (возникло в 1930 г.). Член Объединения русско-еврейской интеллигенции.
[271] Вероятно, имеется виду Василий Анисимович Прейсман (1900–1941), член масонской ложи Северная Звезда, близкий приятель обоих, незадолго до этого умерший. Из стихотворения А. Блока «Предчувствую Тебя. Года проходят мимо» (1901), в оригинале.
[272] «Но страшно мне: изменишь облик Ты». Луцкий дважды цитирует это стихотворение в докладе <«О Прекрасной Даме»>, прочитанном в масонской ложе «Северная Звезда» 14 января 1954 г.
[273] Очевидно, Осоргин писал Луцкому относительно своего пессимизма, о чем он рассуждал неоднократно: «Каюсь в полном своем пессимизме и выхода для себя не вижу», цит. по: М. В. Вишняк. «Современные записки: Воспоминания редактора» (Bloomington, 1957), стр. 201, в то же время один из псевдонимов писателя, которым он подписывал свои произведения, был «Оптимист».
[274] 10.7 октября Осоргину исполнилось 63 года.