От межколониальных конфликтов к битве империй: англо-французское соперничество в Северной Америке в XVII-начале XVIII в.: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

На основании этого многие авторы, как англо-саксонские, так и франкоязычные, утверждают, что в 1713 г. уже был предопределен окончательный результат англо-французского соперничества в Северной Америке. Например, тот же Л. Гру считал, что «Утрехтский договор был лишь прелюдией к Парижскому договору 1763 г.».[1348] Дж. М. Тревельян полагал, что после Утрехтского мира в «борьбе за будущий доминион Канада <…> перелом уже был достигнут».[1349] По мнению X. И. Пристли, зафиксированная в Утрехтском договоре «уступка территорий, господствоваших над рекой и заливом Св. Лаврентия, означала, что Северная Америка не может не стать британской».[1350]

Значение Утрехтского договора для истории Северной Америки безусловно очень велико, однако говорить о том, что в 1713 г. исход борьбы Англии и Франции за этот континент был уже ясен, на наш взгляд, не совсем корректно как с точки зрения дальнейшего развития событий, когда за четвертьвековым периодом войн последовала мирная передышка, продолжавшаяся более трех десятилетий, так и с точки зрения того, что Франция сохранила достаточно прочные позиции в Северной Америке (в данном случае не важно, какими соображениями она при этом руководствовалась), а самое главное — осталась ведущим игроком в Европе.

Безусловно, все изменения, произошедшие в колониях в результате Войны за испанское наследство, ставили перед французами, не собиравшимися сдавать своих позиций в Северной Америке (равно как и перед англичанами, имевшими свои виды на этот континент), новые стратегические и тактические задачи, достижение которых грозило новыми конфликтами. Будущему спокойствию, конечно же, не способствовало то, что Утрехтский договор, оставил множество неразрешенных проблем. Если границы между владениями Компании Гудзонова залива и Новой Францией должны были быть установлены Комиссией уполномоченных, то о границах между Канадой, Нью-Йорком и ирокезами не упоминалось вообще. Многозначительное упоминание о «старинных пределах» Акадии открывало широчайший простор для самых различных трактовок данного сюжета обеими сторонами.

Утрехтский мир и переговоры, предшествовавшие его подписанию, явились отражением реальной расстановки сил в Европе и за ее пределами и в то же время отражением позиции и подходов английского и французского правительств к ключевым проблемам внешней и колониальной политики. Не стоит удивляться, что ради сохранения испанского престола за своим внуком Людовик XIV сделал англичанам значительные уступки в колониях (кстати, гораздо большие, чем сам Филипп V). В результате позиции Франции в Новом Свете пострадали сильнее, чем позиции Испании. Впоследствии многие французские и франко-канадские историки сетовали на то, что Людовик XIV легко отдал англичанам Акадию, переселенческую колонию,[1351] где (в отличие от побережья Гудзонова залива и Ньюфаундленда) в то время уже имелось небольшое, но достаточно консолидированное население, в дальнейшем сложившееся в своеобразную этническую группу. Однако такой шаг был вполне закономерен для того времени, когда целые народы и государства в самой Европе и тем более за ее пределами легко приносились в жертву политическим, династическим, религиозным интересам и амбициям монархов, зачастую мысливших такими категориями, как «слава», «величие», «престиж», которые в их представлениях и составляли (или заменяли) национальные интересы.

Хотя англичане на заключительном этапе Войны за испанское наследство перебросили в Северную Америку значительные воинские контингенты и сделали попытку (правда, неудачную) изгнать французов с континента, следует помнить, что организация экспедиции 1711 г. была продиктована в первую очередь сугубо европейскими причинами. В то же время на мирных переговорах представители королевы Анны уделили значительное (по крайней мере, более значительное, чем раньше) внимание колониальным сюжетам и приложили определенные усилия, чтобы заставить своих соперников уступить территории, уже давно облюбованные Лондоном. Как мы видели, уступка Ньюфаундленда и побережья Гудзонова залива изначально рассматривалась и вигами, и тори как непременное условие мира с Францией.

Мы позволим себе не полностью согласиться с Дж. С. Грэхемом, утверждавшим, что Война за испанское наследство была «в определенном смысле войной бизнесмена», а завершивший ее мир был «миром бизнесмена».[1352] О «бизнес-характере» этой войны и завершившего ее мирного договора, на наш взгляд, можно говорить только применительно к Великобритании и то только помня о том, что наряду с «бизнес-задачами» правительство королевы Анны в ходе этой войны решало также многообразные военные и политические задачи. Что же касается Людовика XIV, то в его политике «бизнес» всегда играл роль сугубо второстепенную, а главное подчиненную по отношению к «славе» и «престижу» Франции, династии Бурбонов и его лично.

Другое дело, что в ходе Войны за испанское наследство и особенно на последовавших за ней переговорах, пожалуй, впервые в европейской и мировой истории традиционный (феодально-абсолютистский) подход к международным отношениям, где основную роль играли тесно связанные друг с другом династические и политические интересы монархии, столкнулся с подходом нового времени (буржуазным, конституционным) — гораздо более разносторонним, сочетающем в себе (конечно, еще отнюдь не столь органично, как в дальнейшем) разноплановые интересы правительства и верхушки господствующих классов. Утрехтский договор представлял собой соглашение между этими двумя подходами, причем каждая сторона считала себя в той или иной степени выигравшей. Людовик XIV ценой ряда уступок решил свою главную задачу — сохранил испанский престол за династией Бурбонов, еще раз продемонстрировав всей Европе, что военная мощь Франции отнюдь не подорвана. Англия значительно усилила свои позиции на международной арене, укрепила «европейское равновесие», а также получила ряд заморских территорий и коммерческих привилегий.

Чей выигрыш в итоге оказался реальным, а чей — эфемерным? Если подходить к этому вопросу с позиций историзма, то дать на него однозначный ответ достаточно сложно. Как заметил по поводу ситуации, сложившейся в Европе и во всем мире после Утрехта, П. Шоню, «хотя за Англией было будущее, Франции принадлежало прекрасное настоящее.[1353] Это замечание выдающегося историка можно отнести и в целом к той эпохе, носившей ярко выраженный переходный характер, и непосредственно к той ситуации, которая складывалась на международной арене после завершения серии общеевропейских войн конца XVII — начала XVIII в. Новые тенденции и в политическом, и в общественном развитии еще только начинали проявляться, не всегда были заметны современникам, а самое главное на их пути стояло множество препятствий, которые было не так-то просто преодолеть. Это впоследствии англо-саксонские историки могли ставить в заслугу Харли и Болинброку, что при заключении мира с Францией они предпочли добиваться «материальных выгод», а не «унижения старого тирана [Людовика XIV. — Ю. Л.]».[1354] Полемика, развернувшаяся в Британии вокруг Утрехтского мира (а также дальнейшая судьба самих торийских лидеров), свидетельствует о том, что, хотя большинство «политической нации» стремилось к миру, далеко не все разделяли взгляды Оксфорда и Болинброка на то, какими должны были быть его условия и то каким образом он должен был быть заключен.[1355]

Существуют различные оценки Утрехтского мира в целом, однако большинство авторов сходится на том, что он положил предел гегемонистским притязаниям Людовика XIV и объективно свидетельствовал об относительном ослаблении Франции (хотя ее силы отнюдь не были подорваны и по-прежнему значительно превосходили силы ее соседей), и в то же время ознаменовал превращение Британии, с одной стороны, в одну из ведущих европейских держав, а с другой — в лидера на морях и в колониях. Правда, степень и того и другого оценивается по-разному.[1356] Не вдаваясь в полемику по данному вопросу, отметим, что Утрехтский договор зафиксировал определенное равновесие, установившееся между Англией и Францией как крупнейшими игроками Старого Света.

Как отметил английский историк Ч. Петри, «Величайшей заслугой этого [Утрехтского. — Ю. А.] договора было то, что он признал реально существующие факты. Франция была первой державой в Европе, Филипп был монархом, которого хотела Испания, Великобритания строила колониальную империю <…> Все эти неопровержимые реалии были признаны в Утрехте».[1357]

Отмеченное нами различие в целях, ставившихся англичанами и французами в ходе Войны за испанское наследство, в то же время не означало различия в способах их достижения. Поэтому, возвращаясь к предмету нашего исследования, необходимо подчеркнуть, что подходы Лондона и Парижа непосредственно к решению проблем, связанных с Североамериканским континентом, отличались не столь существенно. Самое главное состояло в том, что независимо от того, где в то время находились основные интересы Англии, судьба всех компонентов испанского наследства решалась все-таки на полях сражений в Европе. Именно победы, одержанные Мальборо, позволили английским дипломатам в ходе мирных переговоров выдвинуть требования уступок в колониях (а также в колониальной торговле). Сам по себе исход борьбы в самой Северной Америке повлиял на позицию, занятую державами, не слишком значительно. На Ньюфаундленде и на побережье Гудзонова залива (уступки которых англичане добивались с самого начала) им не удалось достичь крупных военных успехов. Более того, если на севере сохранялось хотя бы определенное равновесие, то практически весь Ньюфаундленд к концу войны находился в руках французов. Однако именно эти территории, с точки зрения Лондона, представляли наибольшую ценность, что было связано с тем, что в них были заинтересованы в первую очередь коммерсанты и судовладельцы самой Англии. В этом смысле присоединение к английским владениям Акадии было более случайным. Точнее, оно было вызвано не только заинтересованностью метрополии (хотя она тоже, несомненно, была), но прежде всего давним стремлением Массачусетса обезопасить свои границы и получить доступ к природным ресурсам соседней французской колонии, ради чего бостонцы были готовы пойти на крупные затраты и значительные усилия. Можно сказать, что захват Пор-Руайяля явился первым совместным англо-американским предприятием, в котором метрополия и колонии сыграли разные, но дополняющие друг друга и взаимосвязанные друг с другом роли.

Говоря об итогах Семилетней войны, Питт старший произнес фразу, которую часто цитируют историки: «Америка была завоевана в Германии». Мы ранее уже пытались выяснить, насколько было справедливо это утверждение применительно к реалиям конфликта 1756-1763 гг.,[1358] однако сейчас хотелось бы подчеркнуть, что побережье Гудзонова залива, Ньюфаундленд, а в определенной степени и Акадия действительно были «завоеваны в Германии», а точнее, во Фландрии. В первую очередь именно исход европейских компаний определил решение их судьбы на мирных переговорах. В результате, как выразился английский историк Дж. Уильямсон, «успех союзников в Европе при заключении мира обеспечил [англичанам. — Ю. А.] больший выигрыш, чем заслуживала борьба в Америке».[1359]

В то же время для Людовика XIV потери, которые Франция понесла в Новом Свете, имели прежде всего моральное значение. Не случайно полвека спустя Г. Т.Ф. Рейналь писал: «Можно представить в какой степени те жертвы, на которые пошел Людовик XIV, обозначали его унижение и сколько это стоило его гордости — уступить три владения [Ньюфаундленд, Акадию и побережье Гудзонова залива. — Ю. А.], которые образовывали вместе с Канадой обширную страну, известную под славным именем Новая Франция».[1360]

Подводя общие итоги данной главы, можно отметить следующее. Военные действия в Северной Америке во время Войны за испанское наследство отличались от событий, имевших место в ходе всех предыдущих конфликтов, прежде всего тем, что впервые за всю историю англо-французской борьбы на этом континенте одной из сторон была предпринята попытка радикально изменить сложившуюся ситуацию и добиться полного подчинения владений соперника. Для этого Англия направила за океан силы, на порядок превышающие те, которые традиционно были задействованы в конфликте, и позволявшие, как казалось, одним ударом покончить с французским присутствием в Канаде. В то же время, как мы уже не раз отмечали, поход эскадры Уолкера, во-первых, состоялся, когда Англия уже, в основном, добилась достижения целей, ставившихся ей в ходе войны, а во-вторых, был организован прежде всего объективно в силу европейских (и даже более того, внутрианглийских) причин, хотя субъективно активная деятельность Ветча и других экспансионистов, связанных с американскими колониями, также сыграла здесь свою роль.

Не менее интересным моментом была попытка заключения сепаратного соглашения между Францией и английскими колониями, когда Версаль, предвосхищая свою политику времен Американской революции, пытался в своих интересах использовать противоречия между Англией и ее заокеанскими владениями.

В целом, одиннадцать лет войны сами по себе не привели к каким-либо существенным изменениям в расстановке сил в Северной Америке (может быть, за исключением захвата Пор-Руайяля). Ни одна из сторон не смогла реализовать своих стратегических планов на этом континенте, хотя англичане и жители их колоний предприняли ряд попыток это сделать. Что касается французов, то они были вынуждены уйти в глухую оборону, чтобы отстоять свои позиции.

В ходе Войны за испанское наследство число очагов конфликта увеличилось за счет юго-востока современных США, где помимо англичан, французов и индейцев действовали подданные испанского короля.

Что касается участников конфликта, то, на наш взгляд, наибольшее значение здесь имело дальнейшее усиление самостоятельности английских колоний (происходившее на фоне их общего поступательного развития и обусловленное многими причинами). В то время как в части из них (или, точнее, среди части их элиты) усиливалось стремление использовать сложившуюся ситуацию (а заодно и ресурсы метрополии) в своих интересах, другие предпочитали, наоборот, не участвовать в конфликте, не находя в этом никаких выгод. Мы никак не можем согласиться с утверждением X. Э. Эгертона, что в период Войны за испанское наследство «в своей враждебности Франции метрополия и колонии составляли сердечное единство».[1361] О каком «сердечном единстве» может идти речь, когда на протяжении первых семи лет войны Нью-Йорк открыто устранился от борьбы, придерживаясь необъявленного нейтралитета, в то время как Новая Англия подвергалась нападениям французов и индейцев, не говоря уже о позиции других центральных и южных колоний, ни одна из которых (за исключением Южной Каролины) отнюдь не спешила принять участие в войне.

Однако нельзя не отметить и тот факт, что экспансионистски и соответственно антифранцузски настроенная часть колониальной верхушки все сильнее и яснее осознавала необходимость тесного сотрудничества с метрополией и ту выгоду, которую оно давало. В то же время на берегах Туманного Альбиона некоторые политики и чиновники также считали необходимым налаживание взаимодействия с колониями с учетом не только чисто английских, но и колониальных интересов; и в целом развитие империи и имперских связей шло по восходящей линии. При этом огромную роль играл личностный субъективный момент (не случайно современный канадский историк Дж.Д. Олсоп назвал период Войны за испанское наследство «Эрой прожектеров»[1362]), а также колониальное лобби. При этом оба этих фактора действовали в благоприятном для них климате антифранцузских настроений правительства и формирующегося среди «политической нации» общественного мнения, постепенно все больше влиявшего на процесс принятия решений в области внешней и колониальной политики.

Правда, такие настроения пока еще не были господствующими. Не случайно во время Войны за испанское наследство (по крайней мере, до 1709 г.) английское правительство больше всего интересовал вопрос, смогут ли колонии в Северной Америке обеспечить поставки продовольствия для войск Ее Величества на Пиренейском полуострове.[1363] Сам же по себе Североамериканский театр боевых действий по-прежнему оставался на втором плане. До прихода к власти Питта старшего было еще очень далеко, и применительно к началу XVIII в. мы можем говорить только об осторожном медленном и постепенном начале появления некоторых новых тенденций и/или об исключениях из правил. К первым, по нашему мнению, относятся события 1710 г. (переброска небольшого контингента для осуществления операции против Акадии), а ко вторым — 1711 г. (экспедиция Уолкера).

На наш взгляд, применительно к периоду 1702-1713 гг. можно говорить не столько об изменении характера борьбы в Северной Америке (хотя определенные изменения здесь, конечно, также имели место), сколько за Северную Америку, что было вызвано в первую очередь опять-таки европейскими причинами: относительным усилением Англии и ослаблением Франции, а также особенностями их социально-экономического и политического развития, проявившимся в конечном итоге и в колониальной сфере. Именно изменение соотношения сил в Европе в итоге и позволило осуществить перемены на политической карте Северной Америки, руководствуясь подходами, принятыми по отношению к колониям (а также частично с учетом сложившейся там ситуации).

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

История первых ста лет англо-французского соперничества в Северной Америке кому-то может показаться пестрой смесью разноплановых разрозненных, а порой и случайных событий. Однако при более пристальном взгляде перед нами открывается сложный, многоуровневый процесс, где сплелась большая политика великих держав и интересы жителей их колоний, которые в будущем сами превратились в великие державы. Англо-французские конфликты, имевшие сугубо европейские причины, приводили к кровопролитным столкновениям по другую сторону Атлантики, а стычки, происходившие в лесной глуши континента, точные очертания которого еще не были известны, оказывали воздействие на отношения Лондона и Парижа. В то же время контакты англичан и французов в Северной Америке и по поводу Северной Америки не сводились только к переговорам в европейских столицах и к вооруженному противостоянию в отдаленных колониях. Они принимали разные формы и осуществлялись на различных, не всегда напрямую связанных друг с другом уровнях.

Начать подведение итогов стоит с установления периодизации. В англо-французских отношениях в Северной Америке и применительно к Северной Америке в XVII — начале XVIII в. можно выделить три больших этапа.

Первый — от начала колонизации (рубеж XVI-XVII вв.) до подписания договора в Сен-Жермен-ан-Лэ (1632). Это было время претворения в жизнь колониальных схем, возникновения первых постоянных английских и французских поселений в Северной Америке. Контакты между подданными двух держав в этот период сводились к отдельным стычкам и каперским операциям, к которым ни Лондон, ни Париж не имели прямого отношения. Однако благодаря этим «самодеятельным» акциям, именно в это время североамериканские сюжеты вошли в орбиту англо-французских отношений, хотя и заняли там третьестепенное, а главное достаточно обособленное положение.

Второй — от подписания договора в Сен-Жермен-ан-Лэ (1632) до Славной революции (1688) и вступления Англии в Войну Аугсбургской лиги (1689). В этот период в Северной Америке между англичанами и французами в основном наметились зоны конфликта. В то же время английские и французские колонии по собственной инициативе установили контакты друг с другом и таким образом впервые выступили в качестве самостоятельных участников международных отношений. Отношения же между метрополиями с начала 30-х до конца 80-х годов XVII в. развивались в целом в мирном и дружественном русле (за исключением «неопределенного» периода Английской революции и непродолжительного разрыва 1666-1667 гг.); более того, Лондон и Париж несколько раз выступали как военные союзники. В этой ситуации и английское, и французское правительство были заинтересованы в том, чтобы колониальные конфликты не осложняли их отношения в Европе. Именно эти обстоятельства обусловили заключение Договора об Американском нейтралитете и определили развитие ситуации в колониальной Северной Америке.

Третий — от вступления Англии в Войну Аугсбургской лиги (1689) до окончания Войны за испанское наследство и подписания Утрехтского мира (1713). Основную часть этого четвертьвекового отрезка времени занимали две общеевропейские войны; в первой из них Англия являлась одним из главных участников, а во второй — лидером антифранцузской коалиции. В ходе обеих этих войн Североамериканский континент стал одним из театров боевых действий, а колониальные проблемы рассматривались на переговорах в Рисвике и Утрехте. В это время английские колонии не просто продолжали достаточно самостоятельно действовать на международной арене (естественно в рамках Североамериканского континента), но также стали пытаться оказывать воздействие на принятие решений в Лондоне. В этот период англо-французское противостояние в Северной Америке окончательно приобрело трансконтинентальный характер, охватив огромное пространство от юго-востока США и побережья Мексиканского залива на юге до района Гудзонова залива на севере, от рыболовных станций и отмелей Атлантического региона Канады на востоке до побережья Великих озер в самом сердце континента.

Состав участников (акторов) рассмотренных нами международных процессов был неоднороден. Безусловно, основными игроками здесь были метрополии. Они воздействовали на ситуацию в Северной Америке двумя путями: силовым и дипломатическим. Силовое воздействие могло осуществляться как напрямую (отправка экспедиционных сил из Европы для проведения конкретных операций), так и опосредованно, когда в качестве наступательного орудия использовались силы колоний и/или союзных индейцев.

Английские, а в некоторой степени и французские колонии также выступали в качестве своеобразных региональных акторов, сфера внешнеполитической активности которых была ограничена Североамериканским континентом. С середины 1640-х годов первые самостоятельные внешнеполитические акции предпринял Массачусетс и вся Конфедерация Новой Англии, во второй половине 1660-х годов их примеру последовал Нью-Йорк, а на исходе XVII в. — Южная Каролина. Отдельные попытки проводить самостоятельную политику в отношении английских соседей делали руководители французских колоний.

Международная деятельность колоний включала проведение самостоятельных силовых акций, ведение переговоров и заключение политических и коммерческих соглашений, а также самостоятельное решение вопросов войны и мира. Однако предпринимая определенные действия, несанкционированные метрополиями (непредусмотренные хартиями, инструкциями и т. п.) и/или даже идущие вразрез с их политикой, колонии параллельно в той или иной форме продолжали выступать в качестве исполнителей воли европейских монархов и их министров.

[1348] Groulx L. Op. cit. T. I. P. 151.

[1349] Trevelyan J. M. Op. cit. Vol. III. P. 185.

[1350] Priestley H. I. France Overseas through the Old Regime: A Study of EuropeanExpansion. New York; London, 1939. P. 156.

[1351] См. напр.: Генен Е. Новая Франция. М., 1901. С. 316.

[1352] Graham G. S. Empire of the North Atlantic. P. 103.

[1353] Chaunu P. La civilisation de l'Europe classique. Paris, 1984. P. 126.

[1354] См.: Jones J. R. Britain and the World, 1649-1815. London, 1980. P. 171.

[1355] Можно вспомнить фразу Маколея: «Мы за Утрехтский мир. Но мы никак не почитаем государственных людей, которые заключили этот мир» (Маколей Т.Б. Полн. собр. соч. Т. 2. СПб.; М., 1866. С. 161).

[1356] Ср., напр.: Rain P. Op. cit. P. 129; Wakeman H. О. The Ascendancy of France, 1598-1715. London, 1955. P. 368; Ashley M. Louis XIV and the Greatness of France. London, 1946. P. 229.

[1357] Petrie Ch. Diplomatic History: 1713-1933. London, 1946. P. 14.

[1358] Акимов Ю.Г. Очерки… С. 304-305.

[1359] Williamson J. A. A Short History of British Expansion. The Old Colonial Empire: In 2 vols. Vol. 1. London, 1930. P. 335.

[1360] Цит. по: Reveillaud E. Histoire du Canada et des canadiens francais de ladecouverte jusqu'a nos jours. Paris, 1884. P. 185.

[1361] Egerton H. E. A Short History of British Colonial Policy: 7th ed. London, 1924. P. 126.

[1362] См.: Alsop J. D. The Age of Projectors: British Imperial Strategy in the North Atlantic in the War of Spanish Succession // Acadiensis. 1991. Vol. XXI, No 1 (Autumn). P. 30-53.

[1363] Об этом см., напр.: Haffenden Ph. S. New England in the English Nation, 1689-1713. Oxford, 1974. P. 154.