От межколониальных конфликтов к битве империй: англо-французское соперничество в Северной Америке в XVII-начале XVIII в.: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Военная и дипломатическая борьба англичан и французов в Северной Америке и за Северную Америку имела ряд специфических черт, существенно отличаясь от отношений этих держав в Европе.

В войнах, происходивших в рассматриваемый нами период в Европе, боевые действия, как правило, не преследовали цели, которую можно было бы назвать «решающей», т. е. полного подчинения/уничтожения какого-либо государства или резкого изменения сложившейся ситуации/равновесия (даже Людовик XIV при всех своих амбициях объективно осознавал невозможность реализации всех своих планов, не говоря уже о том, что, даже находясь на вершине могущества, он был на деле весьма далек от их осуществления).

В колониях все участники международных отношений так или иначе ставили задачу вытеснения противника из его владений, полного подчинения/завоевания колоний другой державы, установления контроля над всеми территориями, на которые мог претендовать противник.

— На протяжении всего рассматриваемого нами периода по обе стороны Ламанша увеличивалась и расширялась власть монархов и/или центральных правительств над территориями метрополий, увеличивался объем материальных и людских ресурсов, которые находились в их распоряжении. В сфере военной организации и Франция, и Англия (последняя, правда, с определенными оговорками) переходили к постоянным регулярным армиям. В обеих странах усиливался контроль главы государства над внешней политикой и применением военной силы, которые все более превращались в его исключительную прерогативу.

В колониях и в колониальной политике мы наблюдали иную ситуацию. В силу ряда причин контроль Лондона и Парижа над их североамериканскими колониями был достаточно слаб, а ресурсы, которые они могли использовать в своих заморских владениях, — весьма ограничены. Регулярные английские и французские воинские контингенты, дислоцированные в Северной Америке постоянно, были невелики, относительно крупные силы направлялись за океан лишь эпизодически; в этой ситуации основу военных сил в колониях обеих держав составляли вооруженные поселенцы и индейские воины. В то же время еще в момент основания колоний их администрации получили определенную самостоятельность в принятии внешнеполитических решений и проведении силовых операций. В дальнейшем эта самостоятельность продолжала расширяться.

— Во второй половине XVII — начале XVIII в. для ведущих европейских держав войны стали относительно менее деструктивными событиями (по сравнению с войнами предшествующих и последующих эпох: Тридцатилетней войной, Наполеоновскими войнами и т. п.). В эпоху Людовика XIV военные конфликты в Европе, как правило, удерживались в пределах достаточно четко очерченных рамок и правил. Боевые действия велись в приграничных районах, их ключевыми моментами являлась длительная осада крепостей и редкие генеральные сражения регулярных армий. В колониях ничего подобного не было. Как мы видели, конфликты между англичанами и французами в Северной Америке достаточно быстро приобрели «тотальный» характер. Они прямо или косвенно затрагивали практически все слои населения участвовавших в них колоний, охватывали большую территорию, оказывали значительное воздействие на очень многие стороны жизни колониальных обществ, несмотря на существенно более низкую плотность населения и гораздо меньшую численность участников боевых действий, чем в Европе.

Отмеченный выше характер европейской политики, с точки зрения современных специалистов, был порожден значительным сходством противоборствовавших государств в уровне и показателях их экономического развития, военной тактике, а отчасти в политической системе, социальной структуре, идеологии и т.п., которое объективно перевешивало различия.[1369] На наш взгляд, к этому следует добавить, что начиная с середины XVII в. международные отношения в Европе строились на Вестфальских принципах, среди которых важнейшее место занимал принцип равновесия и баланса сил. В результате войны последней трети XVII — начала XVIII в. не привели к каким-либо необратимым / кардинальным изменениям, по крайней мере в том, что касалось таких главных европейских игроков, как Англия и Франция.

В колониях ситуация была иной. С одной стороны, как мы знаем, различия между владениями Лондона и Парижа (особенно между Новой Англией и Новой Францией) в силу ряда причин были чрезвычайно существенны. Это касалось и социально-экономического строя, и политической организации, и особенно религиозных вопросов. С другой стороны, на протяжении долгого времени колониальные державы в своих действиях за пределами Старого Света руководствовались иными международно-правовыми установками, нежели в Европе, и не спешили применять в Западном полушарии Вестфальские принципы. Это было характерно и для последующих десятилетий (и даже столетий).

Иными словами, с международно-правовой точки зрения, английские и французские колонии в Северной Америке находились в ситуации, которая характеризовалась известной неопределенностью, отсутствием взаимного признания границ и прав на территории, занимаемые той или иной державой или находящиеся в сфере ее экспансии. Сюда же следует добавить появившееся еще на заре европейского колониализма представление о заморских землях, как о сфере действия особых международно-правовых норм, отличных от принятых в Европе. Несмотря на то что в XVII в. постепенно происходил отказ от крайних форм Доктрины двух сфер, Вестфальские принципы также пока еще не распространялись за пределами Старого Света. Ни о каком равновесии и балансе сил на море и в колониях речь не шла.

Англо-французское соперничество в Северной Америке явилось важнейшим стимулом самостоятельной внешнеполитической деятельности английских, а в некоторой степени и французских колоний. В то же время их первые самостоятельные шаги на внешнеполитическом поприще происходили в отмеченных нами условиях известной неопределенности колониальной ситуации, отсутствия более или менее надежных и признанных (по сравнению с европейскими) международно-правовых норм и правил игры, оторванности от метрополий вкупе с явным дефицитом уверенности в том, что последние в случае возникновения конфликта сочтут необходимым и/или смогут оказать эффективную военную либо политическую поддержку отдаленным колониям. Свою роль здесь также играли и отмеченные нами общие особенности развития метрополий, их колониальной политики и их заморских владений.

В этой ситуации жители колоний стали искать и вырабатывать свои собственные подходы к внешнеполитическим проблемам, круг которых для них в то время, естественно, ограничивался отношениями с соседними поселениями, принадлежащими другим державам. С середины 1640-х годов сначала Массачусетс, а потом и другие английские колонии по собственной инициативе, без всяких санкций Лондона начали устанавливать контакты с представителями соседних французских владений, вмешиваться в их внутренние дела, а позднее — проводить самостоятельные военные операции и вести переговоры.

По вполне понятным причинам наиболее активную и независимую внешнеполитическую позицию могли занимать и занимали английские колонии. В рассматриваемый нами период их внешнеполитическое развитие прошло несколько этапов. Первоначально (до 1688-1689 гг.) колонии действовали, как правило, на свой страх и риск, не будучи уверены в поддержке своих акций со стороны Лондона. После Славной революции наступил короткий период эйфории, когда англо-американцам казалось, что изменение внутри- и внешнеполитической ориентации метрополии сразу же позволит решить проблемы, казавшиеся им наиболее важными. Однако уже со второй половине 1690-х годов в Бостоне и Нью-Йорке стали понимать, что Вильгельм III (позднее — его преемники) озабочены прежде всего европейскими коллизиями, да и на заморские сюжеты смотрят иначе, чем колонисты. В такой ситуации последним пришлось искать точки соприкосновения своих интересов с интересами метрополии, а также способы воздействия на процесс принятия политических и военных решений английским правительством.

У внешнеполитической деятельности английских колоний также сразу же проявились свои собственные отличительные черты.

Во-первых, как мы видели, их внешнеполитические акции практически всегда (особенно в Новой Англии и Нью-Йорке) получали религиозное обоснование. При этом жители Новой Франции воспринимались в английских колониях как «антихристиане», «паписты» и «идолопоклонники». Соответственно борьба против них провозглашалась богоугодным делом, а контакты с ними, хотя и допускались, обставлялись рядом условий и ограничений. Нам представляется, что английские колонисты взяли на вооружение те подходы к международным отношениям, которые в Европе тогда уже становились достоянием прошлого. После Тридцатилетней войны значение конфессионального фактора во внешней политике европейских государств неуклонно снижалось, уступая место концепциям и принципам, характерным для нового времени.

В то же время такой подход несомненно способствовал тому, что в формирующемся англо-американском колониальном обществе по отношению к французам достаточно быстро сформировался весьма устойчивый «образ врага», что также имело важное значение.

Со своей стороны французские колонии, пытаясь установить контакты с Новой Англией еще в середине XVII в., апеллировали к чувству общности всех христиан / европейцев / цивилизованных людей, перед лицом индейцев / язычников / варваров. Несмотря на обилие конфликтов и очень высокую степень вовлеченности в них населения Новой Франции, жители французских колоний в гораздо меньшей степени воспринимали своих английских соседей как врагов. Даже в многострадальной Акадии, которая в рассматриваемый нами период неоднократно подвергалась нападениям со стороны как Новой, так и «Старой» Англии, в ходу была весьма показательная формула по отношению к англо-американцам — «наши враги-друзья».[1370]

Во-вторых, находясь в ситуации, когда ответственность за любую внешнеполитическую акцию в Северной Америке в конечном счете несли метрополии, колонии (как английские, так и французские) на первое место ставили соображения прагматизма, часто стремились к поиску сиюминутных, тактических выгод и преимуществ, особо не задумываясь о последствиях и не строя далеко идущих планов (прекрасным примером здесь может служить позиция Нью-Йорка во время Войны за испанское наследство). Эта же ситуация порождала определенное чувство безнаказанности, что выражалось в стремлении к быстрым решительным, а порой и жестоким действиям с необратимыми последствиями.

В целом английские колонии с середины 40-х годов XVII в. вели достаточно активную внешнеполитическую деятельность в масштабах Североамериканского континента, самостоятельно устанавливая для себя (и соответственно для своих партнеров) принципы и правила игры. Отголоски подходов, выработанных в рассматриваемый нами период, явно прослеживаются в установках американской дипломатии последующих эпох.

Воздействие англо-французского соперничества на развитие американского и канадского общества носило двойственный характер.

Военные конфликты, самостоятельные внешнеполитические акции, само французское присутствие в Северной Америке, рассматривавшееся в качестве постоянной угрозы (независимо от того, насколько она была реальной), быстро сформировавшийся в отношении французов «образ врага» и т.п., безусловно способствовали внутренней консолидации англо-американского общества. Это выражалось в укреплении связей между отдельными колониями, в формировании специфической колониальной идентичности/самосознания как в целом, так и в отдельных колониях (в особенности в колониях с достаточно пестрым этническим составом, например, в Нью-Йорке). В то же время фактор внешней угрозы нередко использовался колониальной верхушкой для укрепления своих позиций, консервации отживших социальных норм и т. п.

Безусловно, по отношению к каждой отдельно взятой английской колонии в Северной Америке «французский» (или внешний) фактор действовал по-разному. Наиболее существенным его влияние (в различной форме) проявлялось по отношению к главным локальным игрокам: Массачусетсу, Нью-Йорку и в несколько меньшей степени Южной Каролине. Все эти колонии активно участвовали в борьбе с французами, все они поддерживали с ними контакты, все они в той или иной степени преследовали при этом свои собственные цели. Достаточно заметное воздействие англо-французское соперничество оказало на пограничные колонии: Нью-Гемпшир и Мэн, а также на английские поселения на Ньюфаундленде. Они были слишком слабы для того, чтобы проводить какие-либо собственные внешнеполитические акции, но в силу своего географического положения оказались в эпицентре борьбы двух держав, в результате имевшей для них в основном негативные последствия. В меньшей степени в конфликтах и контактах с французами участвовали другие колонии Новой Англии: Коннектикут, Нью-Хейвен, Род-Айленд, Новый Плимут. За единственным исключением их территории никогда не становились театром боевых действий; интерес к экспансии в направлении французских владений у них был невелик. Правда, в военное время они, как правило, оказывали поддержку (хотя порой и весьма ограниченную) своим более активным соседям. Остальные английские колонии в рассматриваемый нами период были практически не задействованы в англо-французских отношениях, хотя для некоторых представителей их верхушки были характерны экспансионистские настроения.

Военные неудачи 1690-х годов и общий ход и характер англо-французского соперничества в Северной Америке привели к тому, что даже самые сильные и развитые английские колонии осознали свою зависимость от метрополии, а их верхушка взяла курс на активизацию имперских связей.

В целом соперничество двух колониальных держав в Северной Америке, с одной стороны, способствовало складыванию американской нации и соответственно объективно ускоряло движение английских колоний к независимости, а с другой — явно затрудняло этот процесс (не случайно завоевание Канады в ходе Семилетней войны явилось важнейшей предпосылкой предреволюционного кризиса и Войны за независимость).

Английский фактор оказывал неоднозначное влияние на развитие североамериканских владений Парижа. С одной стороны, он также безусловно стимулировал процессы внутренней консолидации, которые шли (хотя и более медленными темпами, чем в английских колониях) в колониальных обществах Акадии и Канады. Причем этому способствовали не только многочисленные столкновения подданных двух держав, но и торговые контакты жителей французских колоний с бостонскими купцами, укреплявшие экономическую независимость канадцев и акадийцев от метрополии. С другой стороны, состояние военной тревоги, в котором часто оказывалась Новая Франция, отнюдь не всегда положительно сказывалось на ее внутренней жизни, которая подчинялась военным задачам, ставившимся «Старой» Францией и отвечавшим в первую очередь ее интересам.

Подводя общий итог проделанного исследования, отметим, что взаимосвязь внешней политики Англии и Франции с колониальной политикой этих держав в Северной Америке, а также с самостоятельными внешнеполитическими акциями их колоний была отнюдь не жесткой и не линейной. Современный британский историк Б.П. Ленман слишком прямолинейно утверждает, что в колониях «небольшие силы производили гораздо более значительный результат, чем большие армии, которые вели затяжную войну на "европейской площадке" в Бельгии».[1371] Проведенный нами анализ показал, что этот результат все же далеко не всегда был решающим, а самое главное он не был окончательным. На всем протяжении XVII — начала XVIII в. судьба колоний решалась метрополиями, которым всегда принадлежало последнее слово в разрешении колониальных конфликтов и которые при этом руководствовались прежде всего своими собственными интересами. В то же время на процесс принятия тех или иных решений английскими и французскими политиками определенное влияние оказывала конкретная обстановка в колониях, а в Англии в некоторой степени и мнение самих колонистов.

Взаимодействие участников рассмотренных нами международных процессов, так или иначе влиявших на ситуацию в Северной Америке и вокруг нее, можно наглядно представить в виде схемы (см. с. 534).

Здесь мы видим характер взаимосвязи таких неодинаковых по силе воздействия факторов, как

— политика метрополий по отношению к своим колониальным владениям;

— политика метрополий по отношению к колониальным владениям друг друга;

— политика английских и французских колоний по отношению друг к другу;

[1369] См., напр.: Kaiser D. Politics and War: European Conflicts from Philip II to Hitler. Cambridge (Mass), 1990. P. 2-3, 139-140.

[1370] Les Acadiens des Maritimes: etudes thematiques / Sous la direction de J. Daigle. Moncton (N.-B.), 1980.

[1371] Lenman В. P. England's Colonial Wars, 1550-1688: Conflicts, Empire and National Identity. Harlow, 2001. P. 5.