Красочный пассат, или Странствия по островам Южных морей: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Пансионат, или висма, понравился мне главным образом своей дешевизной. Жесткая койка, огромные комары и мелкие ящерицы на стенах входили, очевидно, в стоимость ночлега. Спартанские условия я заранее включил в число явлений, неизбежно сопутствующих весьма рискованному путешествию. Я обливался потом, ибо уже был октябрь — худшее время для странствий по Тимору. Помывшись в импровизированной ванне, которую с успехом заменял наполненный водой бетонированный колодец, я, счастливый, повалился наконец на жесткую койку.

Надоедливые комары разбудили меня темной ночью, то есть сразу же после захода солнца, а на Тиморе оно садится около шести часов вечера. Когда я высунул голову из-за ситцевой занавески, отделявшей мои «апартаменты» от соседних, другие постояльцы — какой-то индиец, прыщеватый хиппи и худой китаец — усаживались ужинать.

— Туан, макан? — спросили меня.

«Конечно, макан», — подумал я. На ужин мне подали что-то похожее на бульон, притом довольно вкусный, яйцо и рис с мелко нарезанными кусками мяса. Разговор за столом ограничился одним вопросом, с которым обратился ко мне индиец. Он поинтересовался, откуда я прибыл.

С восходом солнца, воспользовавшись относительной прохладой, я отправился в город. После селений Флореса Купанг показался мне настоящим городом. Некоторые улицы были даже заасфальтированы, встречались каменные дома. Здесь находилось и «сити» с фонарями и с десятком-другим лавок, разместившихся на прибрежной улице. Без сомнения, для жителей «глубинки» и пришельцев с соседних островов Купанг являлся своего рода центром, где жизнь била ключом.

Купанг действительно слывет почтенным населенным пунктом, история которого насчитывает пять веков. В настоящее время это административный центр всей Нуса-Тенгара Тимур, индонезийской провинции Восточных Малых Зондских островов. В то же время Купанг занимает значительное место в истории колониальных завоеваний европейских держав. Португальцы появились в этом регионе сразу же после того, как флот Албукерки[Албукерки Афонсу д’ (1453–1615) — португальский завоеватель, стремился утвердить торговую монополию Португалии в Южной Азии. — Примеч. авт.] захватил Малакку, то есть в 1511–1514 годах. Долгие годы они были наряду с голландцами единственными европейцами в этом регионе, а порт в Купанге являлся вплоть до XIX века основным убежищем первооткрывателей и жертв кораблекрушений. Им пользовался, в частности, командир «Баунти», известный капитан Блай, который после бунта своей команды прибыл в Купанг на шлюпке с архипелага Тонга.

Плавание Блая, занявшее почетное место в анналах английского военно-морского флота, было вызвано обстоятельствами, отнюдь не делающими чести британскому флоту, но, как своего рода рекордное достижение в области мореплавания, оно заслуживает особого внимания.

Взбунтовавшаяся команда «Баунти» насильно усадила Блая и восемнадцать его спутников в шлюпку, снабдив 150 фунтами сухарей, 32 фунтами солонины, 6 квартами рома и 28 галлонами воды. С этими скудными припасами Блай в течение 44 дней покрыл на открытой шлюпке свыше 3600 морских миль по неизведанным водам, делая по пути ценные навигационные наблюдения в районе островов Фиджи, Новых Гебридов и Большого Барьерного рифа. Изнурительное плавание!

Вот что записал Блай в своем дневнике:

«… На двадцать первый день плавания весь полдень нас так заливало дождем и солеными брызгами, что мы едва могли что-либо рассмотреть. Мы страдали от пронизывающего холода и боялись наступления ночи. Сон, в котором мы так нуждались, не приносил облегчения; я почти совсем не спал. На двадцать второй день положение стало почти катастрофическим. Пришлось плыть при ветре и сильной волне, бдительно следя за обстановкой, так как малейшая ошибка в управлении лодкой могла привести к гибели. Весь день дул штормовой ветер, вспененные брызги заливали корму. В эту ночь нам пришлось еще хуже, чем в предыдущую. Волны накатывались на нас с огромной силой, внушая ужас. На рассвете мы совсем выбились из сил, и я стал опасаться, что еще одна такая ночь унесет жизнь нескольких моих спутников…»

14 июня 1789 года шлюпка Блая добралась все-таки до залива Купанг. Во время всего плавания не погиб ни один из его моряков.

Довольно беспомощно слонялся я по маленьким улицам города, так как даже в тех китайских магазинчиках, в которых я побывал, не оказалось ни плана города, ни путеводителя. Зато я столкнулся с предусмотрительностью круглолицых торговцев, которые, почувствовав потенциального покупателя, в кругу семьи угощали меня апельсиновым соком и зеленым чаем. При этом с невероятной быстротой появлялись на прилавках груды товаров.

В результате я приобрел две пачки популярных в Индонезии сигарет с гвоздикой и совершенно ненужные мелочи. Затем я побродил немного по городу, стараясь держаться теневой стороны улиц. Спасение пришло наконец в лице случайно повстречавшегося мне индонезийца, на котором, к крайнему моему удивлению, были темный пиджак и галстук. Он обратился ко мне на хорошем английском языке.

— Журналист из Польши, — представился я.

— Дари Беланда? — передернуло индонезийца.

Я сразу же стал пояснять ему, что прибыл вовсе не из Голландии, а из Польши. Мой новый знакомый сразу же заулыбался и вручил свою визитную карточку, на которой стояла фамилия: Сурджодипутро. Тут же он признался, что, несмотря на то что прибыл в Купанг недавно, собирается написать путеводитель по городу и его окрестностям.

«Вот человек, посланный мне небом», — подумал я и забросал его вопросами об объектах, которые стоило бы осмотреть. Тут мистер Сурджодипутро стал рассказывать о фольклоре островитян (правда, с ним ему еще не удалось познакомиться), о местном курорте (там он пока не был), о крокодилах (их он собирался посетить на будущей неделе). Из рассказа я понял, что путеводитель не скоро выйдет из-под его пера.

Однако мой новый знакомый привел меня к развалинам старого форта и на пристань, которой пользовались некогда плававшие по этим водам моряки. Это была маленькая бухточка в устье небольшой реки. Несколько рыбачьих лодок покоились там на каменистом дне. Было как раз время отлива, и остатки деревянного мола обнажились. Совсем по-другому представлял я себе этот известный порт-убежище на Тиморе.

На прощание мы с мистером Сурджодипутро выпили по бокалу пальмового вина и выкурили несколько гвоздичных сигарет. Последовав совету славного индонезийца, я не пошел на уединенную бетонную набережную — современный морской порт Купанга, а направился на ближайший пляж, служивший островитянам чем-то вроде пассажирского морского вокзала.

Здесь кипела жизнь. Прямо к плоскому песчаному берегу причаливали архаичные парусники с залатанными парусами, ловко управляемые опытными мореплавателями. Под открытым небом складывались предназначенные к отправке товары. На берегу лежали мешки с бататами и небольшие связки бревен — дорогого и дефицитного товара. Оживление царило вокруг: знакомые радостно приветствовали друг друга, обнимались. Тут же развязывали свои узелки, доставали туак и пировали в наспех устроенных закусочных. Жарили рыбу. Пахло чесноком и луком. Торговали бетелем и саговой мукой. Солнце палило нещадно. Более изысканные дамы в ожидании лодок прятались под красочными зонтиками из Гонконга и держались поодаль от простонародья. К лодкам они добирались по пояс в воде, прикрываясь зонтиками.

Взмокшие грузчики носили мешки, рыбу, а громкоголосая детвора плескалась в воде. Лодки, вблизи столь неуклюжие и, по европейским представлениям, пригодные к чему угодно, только не к дальним плаваниям, на воде и под парусами просто очаровывали. Слегка накренившись от ветра, они становились украшением морской глади.

Вдоволь налюбовавшись Купангом и его окрестностями, я еще несколько дней упорно добивался места в самолете, улетавшем в Дили, на Тиморе. У местной знати и китайских купцов — в соответствии со всемирными «законами» кумовства — были, разумеется, несравненно более высокие шансы попасть в самолет, чем у меня. Когда наконец ценой огромных усилий мне все-таки удалось добиться желаемого места, пришлось битый час вдалбливать сотруднику гостиницы, что маленький крокодильчик, которого он упорно пытался продать на прощание, совершенно, и у совершенно мне не нужен.

В аэропорт меня снова доставили на почтовом пикапе, водитель которого приветствовал меня, как старого знакомого. Прежде чем я оказался на борту небольшого самолета, служащие аэропорта тщательно взвесили мой багаж и даже меня самого. Я отнюдь не толстяк, но, как показали бесстрастные весы, весил приблизительно столько, сколько два средних пассажира, вместе взятых. Однако за превышение веса с меня денег не взяли, но половина служащих аэропорта отнеслась с некоторой почтительностью к моим семидесяти пяти килограммам.

На мачте, водруженной вблизи строений аэродрома, прощально развевался национальный красно-белый флаг Индонезии. Страна же бело-красного флага[Автор имеет в виду свою родину, Польшу. — Примеч. пер.] находилась далеко, на другом краю света.

Самолет поднялся с выжженного солнцем аэродрома. Кроме меня в Дили (на остров Тимор) направлялось свыше десяти человек, в том числе несколько неряшливо одетых хиппи из Австралии, принадлежавших, видимо, к более зажиточной части этой международной братии, коль скоро у них вообще хватило средств на авиабилеты.

Перелет проходил без особых приключений. Тимор с птичьего полета весьма живописен. Горы и море — удивительно красивые пейзажи.

В Дили нет ничего интересного для туристов, за исключением, пожалуй, единственного бара в мотеле «Тропикал», где ежедневно после захода солнца встречается местная элита. После двух-трех дней Дили становится для чужестранца тем, чем он является на самом деле, — маленьким городком под нещадно палящими лучами тропического солнца.

Потеряв интерес к Дили, я стал искать транспорт, на котором смог бы добраться до Баукау. Тут-то я и натолкнулся на почтенного Лай Фэнсуна, владельца автобусной линии, Опрометчиво купив билет, я спокойно ожидал следующего утра, чтобы преодолеть на автобусе трассу в сто двадцать километров. Благодаря задержке у меня оставалось еще время осмотреть символическую гробницу знаменитого мореплавателя-одиночки Алена Гербо, который скончался в Дили. Это произошло в 1940 году, когда Гербо, узнав о нападении гитлеровцев на Францию, вышел на яхте из Борабора и отправился на Мадагаскар, чтобы вступить там во французскую армию. Однако ему удалось доплыть только до Дили, где он скончался на борту своей яхты. После окончания войны прах мореплавателя эксгумировали и перевезли на его любимый остров Борабора.